Иллюзия конца

Хоукинс тонул в золоте. Тёплые солнечные лучи заливали этот городок, который со стороны казался воплощением американской мечты — с его аккуратными домиками, подстриженными лужайками и белыми заборами. Глядя на него сейчас, было невозможно поверить, что под этой землёй когда-то пульсировала гниль, а небо разрывалось от красных молний. Солнце бесцеремонно пробиралось сквозь занавески, прогревая комнаты, в которых пахло чистотой и новой жизнью. Город старательно делал вид, что у него нет никакой мрачной истории. Для Старшей школы Хоукинса это был великий день — выпускной. Слышны были отдалённые звуки оркестра, смех и выкрики имён, но для одного выпускника этот праздник был лишь шумным фоном к его личному трауру. Майк Уилер сидел на скамейке в городском парке, прямо перед мемориалом, воздвигнутым в память о жертвах «природной катастрофы». Так это теперь называли в газетах. Майк медленно, раз за разом, пробегал глазами по выгравированным именам, хотя знал их наизусть. Он искал одно-единственное имя, которого здесь не было. Иронично и больно: Уилл заслуживал этого признания больше всех. Он был тем, кто вынес на своих плечах тяжесть двух миров, но официально его не существовало в списке погибших — он просто исчез, растворился, не оставив после себя даже праха, который можно было бы похоронить. Уилл. Его Уилл. При мысли о нём в груди Майка что-то болезненно проворачивалось, словно осколок стекла. Прошло полгода, но осознание так и не пришло. Оно застряло где-то между горлом и сердцем. Ребята вокруг него удивительным, почти пугающим образом учились жить заново. Макс — его личное чудо и укор — полностью выздоровела, нагнала программу и сегодня в мантии выпускницы светилась рядом с Лукасом. Дастин без умолку трещал о Сьюзи и их совместных планах на колледж. Даже взрослые нашли в себе силы дышать: Хоп и Джойс наконец-то объявили о помолвке, его собственная мама всё чаще улыбалась, а Нэнси и Джонатан, кажется, нашли свой хрупкий мир. Жизнь Хоукинса текла дальше, бурным потоком смывая следы крови и слез. А Майк… Майк остался стоять на берегу. Он всё ещё ждал. Это была тихая, изматывающая мания. Каждый раз, проходя мимо знакомых поворотов, он невольно замедлял шаг, надеясь увидеть знакомый силуэт в поношенной куртке. В каждом шорохе листвы ему слышался шепот, обещающий, что всё это — лишь затянувшаяся партия в D&D, и Клерик вот-вот вернется в строй. Он тосковал по тем моментам, которые раньше казались обыденными: как Уилл тихо переворачивал страницы комиксов, пока они вдвоем кутались в плед в подвале, спасаясь от холода; как его тонкие пальцы сжимали карандаш, создавая миры; как он шептал «всё будет хорошо», когда Майку казалось, что мир рушится. Больше всего Майка убивало то, что он наконец нашел в себе смелость сказать самые важные слова, но у него не осталось времени, чтобы произносить их каждый день. То самое «Я люблю тебя» превратилось из признания в эпитафию. Он посмотрел на свои руки — те самые, что чувствовали тепло Уилла в том грузовике. Теперь они были холодными. Майк чувствовал, что вместе с Уиллом из этого мира ушло что-то фундаментальное — какая-то часть самого Майка, его душа, его свет. Он знал правду, которую не решился бы озвучить вслух: Уилла Байерса больше нет. И того Майка, который мог бы быть счастливым, тоже больше не существует. Майк даже не услышал шагов. Весь окружающий мир для него превратился в смазанное пятно, лишенное звуков, пока чья-то тяжелая ладонь не опустилась ему на плечо. Он вздрогнул, лишь когда скамейка под чьим-то весом жалобно скрипнула. — Майк, — голос Хоппера звучал хрипло, в нем смешивались усталость и плохо скрываемая горечь. — Я знаю, о чем ты думаешь. Майк не поднял головы. Он смотрел на свои ноги, пытаясь вынырнуть из воспоминаний. — Сегодня ваш день, парень, — продолжил Хоппер, и Майк почувствовал, как тот закуривает, выпуская едкий дым в чистый праздничный воздух. — Ты не можешь просто сидеть здесь и заживо закапывать себя в эту землю. Хотя бы ради друзей. Они смотрят на твой пустой стул и не могут радоваться. Они волнуются. Джойс волнуется. Мы волнуемся. — Я не могу, — выдохнул Майк. Его голос треснул, как тонкий лед. Это «не могу» весило больше, чем все учебники в его рюкзаке. Оно означало: «я не могу дышать, я не могу делать вид, что я в порядке, я не могу существовать в мире, где солнце светит так ярко после того, что случилось». — Я знаю, — тихо ответил Хоппер. В этом коротком ответе было слишком много понимания. Хоппер знал, каково это — носить в себе кладбище. — Он… — Майк наконец поднял взгляд, и его глаза были красными, сухими от долгого напряжения. — Это должен был быть и его выпускной тоже. Понимаете? Он должен был стоять там, в этой дурацкой мантии, которая наверняка была бы ему велика. Он должен был улыбаться в камеру, пока Джойс плачет от гордости. Он должен был принимать эти чертовы поздравления, дурачиться с Дастином, строить планы… Я не... Майк запнулся, чувствуя, как внутри него что-то встает поперек горла, мешая кислороду поступать в легкие. — Что? — мягко переспросил Джим, глядя куда-то вдаль, за пределы мемориала. — Он не должен был умереть! — этот крик вырвался из Майка внезапно, словно физический удар. Он вскочил со скамейки, едва не опрокинув ее. — Вы понимаете?! После всего, через что он прошел! После леса, после Изнанки, после Истязателя… Он заслужил это лето! Он заслужил эту жизнь! Это несправедливо, это чертовски неправильно, что город празднует, а его просто стерли! Майк задыхался, его кулаки были сжаты до белизны в суставах. В этот момент он ненавидел Хоукинс, ненавидел выпускной и, больше всего на свете, ненавидел ту пустоту в груди, которую Уилл оставил после себя. Майк не знал, почему плотину прорвало именно сейчас. В Хоукинсе было сотни дней, когда тишина в доме Байерсов душила его сильнее, чем этот праздничный полдень. Но вид Хоппера — спокойного, монументального, пережившего свою долю катастроф — сработал как детонатор. Майк больше не мог нести это в себе. Эта тайна была подобна раскаленному углю, который он сжимал в кулаке все эти месяцы, притворяясь, что ему не больно. Он тяжело опустился обратно на скамью, чувствуя, как мышцы ног превратились в вату. Голова сама собой поникла, плечи задрожали. Теплый канадский свитер или легкая куртка Уилла — Майк отдал бы всё, чтобы сейчас почувствовать их фактуру, но вместо этого он чувствовал лишь холод металла мемориала. Слезы, которые он так долго сдерживал, застилали глаза, превращая солнечный Хоукинс в размытое, уродливое пятно. — Тогда, когда... — Майк сглотнул, пытаясь протолкнуть слова сквозь тугой ком в горле. — Когда он стоял там, в этом грёбаном портале... Я... Он говорил со мной. В последний раз. Хоппер замер. Сигаретный дым, зажатый в его легких, казалось, перестал выходить. Джим медленно повернул голову к Майку, и в его взгляде промелькнула тень профессионального охотника. — Что? — переспросил он коротким, резким шепотом. — Он... Он позвал меня туда, в эту пустоту, — Майк закрыл лицо руками, и его голос сорвался, превращаясь в надрывный, лихорадочный шепот. — Говорил со мной. Просил... просил объяснить всё остальным. Сказал, что это его выбор. Его чертов осознанный выбор! Что так будет правильно, понимаете? Чтобы мама не плакала, чтобы никто из нас не винил себя, если город взлетит на воздух... Майк резко отнял руки от лица и посмотрел на Хоппера взглядом, полным такой невыносимой муки, что шериф невольно отпрянул. — А я... Я позволил ему умереть! — крик перешел в хрип. — Я стоял там и просто слушал его прощание! Я мог вырываться сильнее, я мог бы ударить Кей, военных, кого угодно, кто меня держал! Я должен был прыгнуть за ним в это пламя, я мог бы схватить его за воротник и вытащить обратно, даже если бы он меня возненавидел! Но я... я просто стоял. И смотрел, как портал схлопывается. Я позволил ему уйти. Майк зашелся в сухом, надрывном кашле, который больше походил на завуалированные рыдания. Ему казалось, что признавшись в этом, он наконец-то подписал себе приговор. Для него это не было героизмом Уилла — для него это было его собственным дезертирством. Он считал, что его любовь должна была стать канатом, который вытянет Уилла из любой бездны, но в решающий момент канат оборвался. — Знаешь, Майк, — Хоппер тяжело вздохнул, и облако дыма медленно поплыло к памятнику. — Я тоже пережил потерю. Настоящую, из тех, что выжигают внутри всё до основания. И я скажу тебе честно: у тебя сейчас есть только два пути. Двигаться дальше, стиснув зубы, или… просто вот так сидеть здесь до конца своих дней и закапывать себя заживо. Джим повернулся к нему, и Майк увидел в его глазах не жалость, а суровую, почти грубую правду. — Ты действительно думаешь, что он хотел для тебя такой жизни? — Хоппер кивнул в сторону мемориала. — Чтобы ты превратился в тень? Хотел бы он, чтобы ты винил себя каждую секунду, когда вдыхаешь воздух, который он тебе подарил? Майк, ты чертовски молод. У тебя вся жизнь впереди, какой бы серой она тебе сейчас ни казалась. Уилл отдал свою, чтобы эта жизнь была спокойной. Ты хочешь, чтобы его жертва стала напрасной? Чтобы он зря… ушел? — Нет, — прошептал Майк. Это слово едва протиснулось сквозь сжатые челюсти. Оно было горьким, как пепел. «Нет, я не хочу, чтобы это было зря. Но я не знаю, как жить без него». — Вот и отлично, — Хоппер похлопал его по плечу, и этот жест был тяжелым, заземляющим. — Идём. Тебя ждут. Карен уже извелась, потеряла тебя в толпе. Скоро начало церемонии, Дастин там места себе не находит — говорит, речь заготовил как лучший выпускник. Не заставляй его выступать перед пустым креслом. Майк медленно поднялся. Каждое движение давалось с трудом, словно его кости были сделаны из свинца. Он посмотрел на яркую толпу впереди: мантии выпускников мелькали, как разноцветные пятна, слышался смех, звуки настраивающихся инструментов. Это был мир живых. Мир, в котором Уилла больше не было. Майк поправил пиджак, стараясь придать лицу выражение холодного спокойствия, которое стало его маской за последние полгода. Он шел за Хоппером, чувствуя себя актером в пьесе, слова которой он забыл. Он будет сидеть там, будет слушать восторженную речь Дастина, будет принимать диплом из рук директора. Он сделает это ради мамы, ради Хоппера, ради памяти Уилла. Но внутри него, за ребрами, всё равно билась одна и та же мысль, похожая на тиканье часовой бомбы: «Ты соврал мне, Уилл. Ты сказал, что всё будет хорошо. Но ничего не хорошо».