Иллюзия конца

Полгода в канадской глуши пролетели как затянувшийся серый сон. Маленький городок на окраине жил своей размеренной жизнью, к которой Уильям — теперь просто Уилл, без прошлого и друзей — так и не прикоснулся. Его дом стоял на самом отшибе, у кромки леса, который по утрам затягивало таким густым туманом, что Изнанка казалась не кошмаром, а просто забытым воспоминанием. Сначала соседи были настойчивы. Миссис Гейбл приносила яблочный пирог, а пара местных девчонок задорно махали ему, когда он выходил за почтой. Они видели в нем загадочного соседа, романтичного одиночку. Но Уилл научился выстраивать ледяную стену, не повышая голоса.— Спасибо, это очень мило, но я как раз собирался уходить, — мягкая улыбка, которая никогда не касалась глаз. — Может, в пятницу в баре? — спрашивали они. — Простите, у меня много работы, давайте в другой раз. Этот «другой раз» никогда не наступал. Внутри него всё еще пульсировал холод Хоукинса, и Уилл знал: любая привязанность — это брешь в броне. Он закрыл Изнанку ценой своей жизни — по крайней мере, так должны были думать его любимые. Каждый раз, когда сердце предательски сжималось от желания набрать знакомый номер, Уилл смотрел на свои руки. Те самые руки, что уничтожили зло, но навсегда отравили его собственную жизнь тишиной. Так было правильно. Так они были в безопасности. Холод канадской зимы пробирался под кожу, даже когда Уилл сидел в своей крошечной студии, окруженный запахами масляной краски и растворителя. Он пытался утопить себя в учебе, в бесконечных набросках обнаженной натуры и холодных пейзажей местного художественного колледжа. Но стоило сумеркам коснуться окон, как стены его убежища истончались. Преграды, которые он так тщательно выстраивал днем, рушились, и в образовавшиеся щели просачивались они. Нет, это не были кошмары. Кошмары Уилл Байерс умел усмирять силой воли — за годы общения с Изнанкой он привык к монстрам. Это были воспоминания. И кусались они куда больнее. Смех Дастина, от которого закладывало уши, теплые, пахнущие домом и табаком руки мамы, объятия Оди — сестры, ставшей почти родной по крови и по боли. По ночам эти образы кружили над ним, словно назойливые, жирные мухи. Они жужжали прямо в ушные раковины, не давая забыться, напоминая о том, что он — дезертир. Первое «насекомое» — день его исчезновения. Уилл помнил его до мельчайших деталей: привкус пепла во рту после победы над Векной и осознание, ледяное и четкое, как скальпель. Он — не просто Уилл. Он — живой сосуд для силы, чертеж, по которому правительство может наплодить сотни таких, как Генри Крил. Пока он рядом с ними, Хоукинс никогда не будет в безопасности. Он видел это в зеркалах, чувствовал в покалывании кончиков пальцев. «Так будет лучше», — шептал он себе тогда. Он убеждал себя, что Майк оправится. Что через полгода, год или два они соберутся за столом в подвале, будут кидать кубики, и чья-то другая фигурка займет место Клерика. Он представлял их смех, залитый праздничным светом, намеренно стирая себя из этой картины. Он хотел верить, что смерть — это финал, который легче пережить, чем вечную угрозу. Но была и вторая «муха». Самая крупная. Самая ядовитая. Она превращалась в пчелу, жалящую прямо в глазное яблоко изнутри, заставляя слезы обжигать щеки прежде, чем он успевал их смахнуть. Майк. Это имя не просто пульсировало, оно было ритмом его сердца. Воспоминание о вечере на крыше радиостанции было самым четким. Уилл помнил каждую щербинку на парапете и то, как сильно дрожали его собственные колени. Он сидел там, глядя на закатное небо, которое больше не казалось ему красивым — оно казалось предсмертным. Он уже всё решил. Уйти, исчезнуть, раствориться. Когда Майк подсел рядом, Уилл даже не обернулся. Он просто впитывал звук его дыхания, стараясь запомнить его так, как запоминают последнюю молитву. Майк долго молчал, перебирая пальцами край своей куртки, а Уилл позволил себе непозволительную роскошь — он смотрел. На острые скулы, на веснушки, которые в свете заходящего солнца казались золотыми искрами. Он тонул в этих глазах, больше не выстраивая защитных стен. — ...Я... я люблю тебя, Уилл. Слова Майка упали в тишину, словно тяжелые камни в стоячую воду. Это не было похоже на кино. Это было признание человека, который сам чертовски напуган. Уилл почувствовал, как этот камень моментально перекочевал с души Майка на его собственную, придавливая его к крыше. Это было физически больно — получить признание, о котором ты грезил всю жизнь, в тот самый миг, когда ты уже выкопал себе могилу. Их поцелуй был соленым от слез и пах отчаянием. В ту минуту на крыше мир замер. Никто не видел, как два подростка вцепились друг в друга, пытаясь слиться в одно целое на пороге бездны. Позже, в грузовике, среди уставших друзей и спасённых детей, их руки были сплетены под старым одеялом. Уилл чувствовал тепло ладони Майка и молился, чтобы этот путь не заканчивался. Но реальность ударила под дых. Как только пыль улеглась, иллюзия, которую он вызвал из последних сил, сделала свое дело. Пока все искали тело Уилла в обломках, настоящий Уилл уже был в доме Уилеров. Его пальцы, всё еще хранившие тепло Майка, судорожно сжимали конверт с деньгами и поддельный паспорт. Он не обернулся, когда переступал порог. Если бы он обернулся хоть на секунду, он бы не смог уйти. Теперь, в Канаде, он часто смотрел на свои руки. Те самые, что Майк держал в грузовике. Те самые, что теперь создавали лишь холодные, безжизненные тени на холсте. Он был мертв для мира. Он был мертв для Майка. И это была самая правильная ложь в его жизни.