Там, где рождаются снежинки

Эльза 14 лет Эльза проснулась от того, что в её комнате было тихо. Слишком тихо. Раньше — ещё вчера, хотя казалось, что прошла вечность — в соседней спальне всегда слышался топот маленьких ног. Анна вскакивала с рассветом, влетала к ней без стука, прыгала на кровать и кричала: «Эльза! Эльза! Давай строить снеговика!» Сегодня дверь не открылась. Эльза села на кровати. За окном серое утро размазывало свет по мокрым камням замка. На столике у кровати стоял завтрак — хлеб, мёд, молоко. И рядом лежали… перчатки. Тёмно-синие. Длинные. До локтя. — Что это? — спросила она у служанки, которая бесшумно вошла поправить шторы. — Приказ короля, ваше высочество. Отныне вы должны носить их всегда. — Но мне жарко. Служанка не ответила. Только поклонилась и вышла, плотно притворив дверь. Эльза натянула перчатки. Пальцы сразу вспотели. Она попыталась снять — но в этот момент вошёл отец. — Оставь, — сказал Агнарр. Он стоял в дверях, заложив руки за спину. Не весёлый, как раньше. Не тот отец, который катал её на плечах по коридорам. Другой. — Папа, я не хочу перчатки. Я не буду колдовать, честно. — Ты не сможешь контролировать страх, — жёстко сказал король. — А страх управляет магией. Перчатки — защита. Для всех. — Для Анны? Агнарр помолчал. — Для Анны в первую очередь. Эльза опустила глаза. Надела перчатки. — Можно я пойду к ней позавтракать? — Нет. — Но почему?! — Потому что, — отец сделал шаг вперёд и присел перед ней на корточки, — ты любишь её. А когда ты злишься или пугаешься — магия вырывается. Вы будете ссориться. Сёстры ссорятся всегда. Но ваша ссора может убить. — Я не убью Анну! — выкрикнула Эльза, и стекло в окне покрылось тонким инеем. Агнарр вздрогнул, но быстро взял себя в руки. — Видишь? — тихо сказал он. — Даже не заметила. Перчатки, Эльза. И держись на расстоянии. Он встал и вышел. Эльза осталась одна. Через два часа она подошла к двери Анны. Прижалась к ней щекой, как делала раньше. С той стороны тоже кто-то плакал. — Анна? — прошептала она. — Эльза? Почему меня не пускают к тебе? Я хочу играть! — Я тоже… — голос Эльзы дрогнул. — Но папа сказал… — Папа дурак! — закричала Анна и забарабанила кулачками в дверь. — Открой! Открой сейчас же! — Я не могу. — Почему?! Потому что, если я открою, ты можешь умереть. Вслух Эльза сказала только: — Прости. И отошла от двери. *** Перчатки Их меняли каждые полгода. Летние — тонкие, шёлковые, чтобы не привлекать внимания на балах. Зимние — меховые, плотные. Эльза ненавидела все. Она спала в перчатках. Ела в перчатках. Играла на пианино в перчатках — пальцы скользили по клавишам, и музыка выходила фальшивой. — Мама, можно я сниму? Хотя бы на час? — Нельзя, милая, — Идуна поправляла выбившуюся прядь, сама в перчатках (специальных, чтобы прикасаться к дочери). — Ты же знаешь правила. Правила. Их было много. *** Спальню Эльзы перенесли в Северное крыло. Самую дальнюю от башни Анны. Между ними было два лестничных пролёта, библиотека и зал для аудиенций. — Чтобы магия не просочилась сквозь стены, — объяснил Агнарр. Магия не просачивалась. А слёзы — да. Эльза научилась плакать без звука. *** Весь персонал, который приближался к Эльзе, был проинструктирован лично королём. Не смотреть в глаза дольше двух секунд. Не трогать без крайней необходимости. Никогда не оставаться с принцессой наедине. — Она опасна? — спросила одна горничная у старшей фрейлины. — Нет, — ответила та. — Но её страх опасен. Эльза слышала этот шёпот. Она научилась улыбаться так, чтобы никто не догадался. *** Еду Эльзе подавали в комнату. Никогда — за общим столом. Сначала она просила поесть с Анной, потом — хотя бы видеть её через зал. Агнарр отказал. — Ты можешь случайно заморозить суп. Или нож. Или её руку. — Я умею контролировать! — Нет, не умеешь. Иначе её волосы не были бы белыми. Это был самый тяжёлый удар. Потому что Эльза знала — он прав. *** Учителя приходили к ней в комнату. История, география, этикет, несколько языков. Она училась блестяще — потому что больше нечем было заняться. Географию преподавал старик, который боялся даже дышать в её сторону. — Ваше высочество, — говорил он, тыча указкой в карту, — реки Северных земель… — Замерзают в октябре, — заканчивала Эльза. — Я знаю. Мы это проходили на прошлой неделе. — Тогда… тогда повторим. — У меня нет других дел. Она не пожаловалась ни разу. Даже когда Анна — та, что жила в другом крыле — пела на лестнице, и голос доносился сквозь щели в дверях. *** Самым болезненным было даже не одиночество. А то, что Анна не понимала. Первые годы младшая принцесса бунтовала. Она колотила в дверь Эльзы, кричала, что ненавидит всех, что это нечестно, что они же сёстры. Эльза сидела с другой стороны, прижимая ладонь к дереву, и молчала. — Ты меня слышишь?! — орала Анна. — Почему ты не отвечаешь?! — Потому что, — тихо, так, что сестра не могла услышать, сказала Эльза, — если я отвечу, я открою. А если открою — не смогу тебя отпустить. Со временем Анна перестала стучать. Она росла — и росла с мыслью, что старшая сестра холодная, отстранённая, странная. Что она не хочет играть. Что ей не нужна младшая. Идуна пыталась объяснять: — Анна, Эльза тебя очень любит. Просто… у неё есть секрет. — Какой секрет? Что она не умеет улыбаться? — Что она боится причинить тебе боль. — Так пусть не боится! — Она не может. Анна закатывала глаза и убегала в конюшню — к лошадям. Или на кухню — к сладостям. Или просто — к дверям замка, за которыми был мир, где её хотя бы не отталкивали. А Эльза смотрела в окно. И считала дни до коронации. Отец сказал: «Когда тебе исполнится 21, ты сможешь покинуть комнату. Сможешь выйти к людям. Но до тех пор — стена.» Эльза построила эту стену внутри себя. Ледяную. Неприступную. И никто, даже Анна, не мог её разрушить. *** Эльзе было -18, Анне -15. Агнарр и Идуна собирались в двухнедельное путешествие через море. Обычная дипломатическая миссия. Никто не знал, что корабль не вернётся. За день до отплытия король вошёл в комнату Эльзы. Она стояла у окна, спиной к двери. В перчатках. В закрытом платье. С идеально уложенными волосами. — Эльза, — начал Агнарр. — Я хочу, чтобы ты знала… Он замолчал. Слова давались тяжело. — Знаю что, папа? — Что я люблю тебя. И что всё это — стены, перчатки, одиночество — было ради твоего же блага. Эльза медленно повернулась. — Ты правда в это веришь? Агнарр не выдержал её взгляда. — Я верю, что ты спасёшь это королевство. Когда-нибудь. Но сначала — спаси себя. Он подошёл и поцеловал её в лоб — через перчатку, которую надела его собственная рука. — Будь сильной, Эльза. — А если я устала быть сильной? — Тогда просто будь. И жди. Он вышел. Эльза стояла посреди комнаты и сжимала кулаки так, что перчатки трещали по швам и вся комната покрывалась снегом и инием. Ждать. Она ждала. Когда наступит коронация. Стены рухнут. Или нет — но хотя бы двери откроются. *** В комнате больше не было мебели. Кровать, стол, стулья, зеркало — всё скрылось под слоем прозрачного льда. Свечи давно погасли, и единственным источником света был иней на стенах — он светился слабым голубым, как северное сияние, запертое в четырёх стенах. Эльза сидела в углу, обхватив колени руками. В перчатках. В тяжёлом траурном платье. С распущенными волосами, в которых застыли мелкие кристаллы льда. Она не плакала. Слёзы закончились три дня назад, когда чёрный корабль не вернулся в гавань. Когда Анна рыдала в коридоре, а слуги шептались за дверью. Когда кто-то — уже не важно кто — сказал: «Король и королева утонули. Оба. Никто не выжил.» После этого внутри Эльзы что-то сломалось. И магия вырвалась. Теперь она сидела в ледяной клетке, которую сама построила. Дверь была запечатана изнутри. Толщина льда — в три ладони. Анна стучала первый день, потом перестала. — Не подходи, — прошептала Эльза пустой комнате. — Я опасна. Я всегда была опасна. Она сжала пальцы, и пол под ней покрылся свежим инеем. — Папа боялся меня. Мама… мама хотя бы пыталась. Но их нет. И теперь никого нет. — Неправда. Эльза вздрогнула. Голос был тихим, мальчишеским, с хрипотцой — как ветер, залетевший в печную трубу. Она подняла голову. На подоконнике, свесив ноги в комнату, сидел кто-то белый. Белые волосы, темно синее хули покрытое инеем, белый посох в руке. Глаза — ярко-голубые, почти прозрачные, как лёд на замёрзшем озере. Он улыбался. Но грустно. — Привет, Эльза. — Ты… — голос сел. — Это невозможно. Тебя не существует. — Существую, — парень спрыгнул с подоконника и пошёл к ней, не обращая внимания на лёд под ногами. — Просто меня никто не видит. Кроме детей. И кроме тех, кто тоже замёрз внутри. Он остановился в двух шагах и опустился на корточки, чтобы смотреть ей в глаза. — Ты меня помнишь? Лес. Мне было… не знаю, триста лет или триста двадцать. А тебе — восемь. Ты построила ледяного снеговика, а я сказал, что он похож на снежную сову. Эльза смотрела на него расширенными глазами. Воспоминание всплыло из глубины — тёплое, невозможное, такое далёкое, что она почти убедила себя, что это был сон. Лес. Зима, но вокруг неё кружились снежинки. И мальчик с посохом, который появился из ниоткуда и сказал: «Ух ты! А я думал, я один такой странный!» — Джек, — прошептала она. — Ледяной Джек. — Она помнит! — он широко улыбнулся, и на секунду в комнате стало светлее. — А я боялся, что после стольких лет ты забудешь обо мне. Славно, что это не так. — Я не могла забыть тебя... — медленно сказала Эльза, вытирая щёку — она не заметила, когда начала плакать. — Я ждала, ждала когда ты придёшь, но ты всё не приходил и я уже думала, что мне это приснилось. Мальчик такой же как я. Джек сел рядом с ней на пол, положил посох на колени и посмотрел на ледяные стены. — Да у тебя тут погром, — сказал он. — Когда я впервые заморозил родительский дом, Лунный свет меня потом неделю не размораживал. — Ты пытаешься меня развеселить? — Работает? Эльза шмыгнула носом. — Нет. — Тогда попробую ещё. Он взял её за руку — через перчатку. Не боясь. Не отодвигаясь. Холод его пальцев был ей не страшен — потому что он был свой. — Эльза, — сказал Джек тихо. — Я знаю, что такое остаться одному. Меня не видели триста лет. Моя семья умерла. Мои друзья состарились. Никто не верил, что я существую. Даже я сам иногда не верил. Она смотрела на него, и лёд на стенах начал медленно таять. — Но ты здесь, — прошептала она. — Ты пришёл. — Потому что я помню, — ответил Джек. — Как ты строила замки из снега. Как смеялась, когда я щекотал тебя посохом. Как сказала: «Жалко, что ты не настоящий. Я бы попросила папу взять тебя во дворец.» А я настоящий, Эльза. Просто замороженный. Он отпустил её руку и вдруг поднял посох, коснувшись им её плеча. — Не замыкайся в этом холоде, — сказал он. — Ты не одна. У тебя есть Анна. И… — он улыбнулся краешком губ, — есть я. Я рядом. Я всегда рядом, когда идёт снег. Эльза подняла голову. На стенах больше не было льда — только влажные разводы. Её магия слушалась не страха, а чего-то другого — того, что заставило её взять Джека за руку в ответ. — Останься, — попросила она. — Хотя бы на час. Джек кивнул, откинулся на ледяную стену и посмотрел в потолок, где сквозь растаявший иней проступали звёзды. — На час — легко, — сказал он. — На триста лет, правда, сложнее. Но это не страшно. Когда ты — вечность, час — это просто ещё одно дыхание. Они сидели молча. Эльза медленно отогревалась — не телом, а тем, что внутри уже давно замёрзло. А за окном пошёл снег. Первый снег в том году. И она знала — это не случайно. *** Когда взошло солнце, Джека уже не было. На подоконнике осталась только тонкая ледяная паутинка — след от его посоха. И крошечная снежинка, которая не таяла. Эльза поднялась. Подошла к двери. Лёд, который она наколдовала, исчез — осталась только щеколда. Она открыла дверь. В коридоре, свернувшись калачиком на холодном полу, спала Анна. С красными глазами. С мокрыми щеками. Она ждала здесь три дня. Эльза подозвала служанок, говоря им отнести Анну в свою комнату и уложить на кровать. После этого она обратно закрыла дверь в свою комнату и обернулась. Она посмотрела на подоконник в своей комнате. Снежинка всё ещё лежала там. Не тая.