Only Enemies

Гарри рассеянно подумал, что, возможно, ему следовало сначала навестить Уизли — просто в жилище Гермионы было что-то такое, из-за чего оно не казалось особенно дружелюбным. Черт возьми, подумал он, уклоняясь от четвертого почти смертоносного проклятия за столько же секунд, пару раз он чувствовал больше любви даже от старины Томми и его Пожирателей смерти. Все пошло наперекосяк в ту самую секунду, когда он открыл дверь, выставив щит «Змеиного стража» на тот случай, если Директор не преувеличивал. Ему это казалось хорошим компромиссом: способный отразить почти любое светлое заклинание, «Змеиный страж» также являлся одним из лучших противотемных сглазов в природе, поскольку поглощал все, кроме Непростительных, и в ответ поражал темным Оглушающим. Оказалось, что ему следовало входить с полноценным щитом «Эгида», подкрепленным стальным блоком десятифутовой толщины, а еще лучше — просто отправить письмо. Первым запущенным в него заклятием оказался вовсе не погранично темный сглаз, которого он ожидал, о нет — это был мерзкий, пусть и слегка слабоватый Круциатус. Похоже, либо защитные барьеры Гермионы позволяли скрывать применение Непростительных заклятий, либо она просто имела на это разрешение благодаря своей работе в Отделе тайн, поскольку она не выказывала никаких колебаний по поводу щедрого использования как Круциатуса, так и Империуса. К счастью для Гарри, Гермиона никогда не отличалась особой мощью по сравнению с Томом и Беллой, поэтому удар от её проклятия Круциатус стал лишь неприятным потрясением, а не парализующей волной. И все же, как и в его мире, эта Гермиона была дьявольски умна, и, заметив, что её Круциатус не оказывает на него реального эффекта, она сменила тактику. Теперь вокруг него летела серия калечащих сглазов, предназначенных для уничтожения различных важных частей тела. Ему пришлось отдать ей должное как за хороший вкус, так и за изобретательность, подумал Гарри, выставляя щит «Эгида», чтобы поглотить сглазы исчезновения ног и ягодиц, которые она в него швыряла. И все же, как бы ни впечатляла её изобретательность, он действительно не мог позволить этому бою затянуться настолько, чтобы и дальше наслаждаться им. Если эта Гермиона хоть немного похожа на его собственную, то вскоре она найдет какой-нибудь сверхумный способ усложнить ему жизнь. Единственная проблема заключалась в том, что обычно в своем мире, когда он дуэлировал с Гермионой, он полагался на свою первозданную мощь, чтобы просто сокрушить любую защиту, которую она могла бы выстроить. Здесь же он не решался на такое из опасения прикончить подругу каким-нибудь довольно грязным способом: если она не прошла через те же темные ритуалы, что и его Гермиона, она могла не выдержать его силы. Наконец, когда сглаз исчезновения гениталий разбился о его щит, Гарри решил, что ему придется рискнуть. Поднявшись из-за стола, возле которого он укрывался, Гарри сделал резкое взмахивающее движение палочкой и сотворил широко расходящееся Оглушающее заклинание. Гермиона, похоже, мгновенно узнала этот жест палочки, поскольку выставила безупречный, прямо как по учебнику, ответ: щит «Имперниус». К несчастью для неё, человек, написавший этот учебник, никогда не предполагал, что его читателям выпадет отчетливое несчастье столкнуться с кем-то, чей уровень силы соответствует высшему магу. Похожая на пузырь внешняя оболочка «Имперниуса», разработанная с расчетом на легкую кривизну энергии, которую создавали широко расходящиеся заклинания, просто лопнула, едва заклятие Гарри врезалось в неё. Гермиона успела лишь потрясенно округлить глаза, прежде чем заклинание настигло её и швырнуло на землю безжизненной кучей. Гарри подавил желание броситься к ней, проявив терпение, рожденное несколькими неприятными уроками прошлого, и сначала наложил заклятие, чтобы убедиться, что она действительно без сознания. Удостоверившись в этом, он быстро бросился к ней, чтобы проверить пульс. Гарри вздохнул с облегчением, обнаружив, что, пусть он и был слегка прерывистым, в остальном все было в порядке. Теперь мне осталось только придумать, как привести её в чувство без повторения этой маленькой потасовки, — рассеянно подумал Гарри, осматривая ущерб, который Гермиона нанесла своей прихожей. Хм, сомневаюсь, что у неё хватит необходимой силы, чтобы разорвать любые магические путы, которые я на нее наложу, но мне лучше избегать привязанных к силе воли связывающих чар. Приняв решение, Гарри стремительно взмахнул палочкой по замысловатой траектории в виде восьмерки и сотворил мощные связывающие чары Светлой магии, которые черпали силу напрямую из его магического ядра. Удостоверившись, что заклинание закрепилось, он настороженно пошевелил палочкой над Гермионой, чтобы привести её в чувство. Она пришла в себя с паническим выражением на лице; её обездвиженная рука отчаянно пыталась преодолеть сопротивление пут, чтобы дотянуться до волшебной палочки. Не желая, чтобы она навредила себе в попытках побороть магию, Гарри быстро кашлянул, привлекая её внимание. Её голова резко, со звонким хлопком взметнулась вверх, и карие глаза яростно уставились на него. Видя, что он не тушуется под её тяжелым взглядом, она выплюнула: — Немедленно отпусти меня! Тебе абсолютно ничего от меня не добиться: и секреты Отдела, и мои собственные находятся под модифицированными чарами сокрытия, которые можно снять только с моего согласия. Если ты сию же секунду не прекратишь это возмутительное и неспровоцированное нападение на мою личность, я буду вынуждена сослаться на статью шестую, параграф четыре «Закона о соразмерной и несоразмерной защите», касающуюся права невыразимцев, хранящих государственную тайну, отвечать силой Непростительных проклятий! Гарри лишь улыбнулся на этот бурный поток слов, после чего произнес: — Я тоже рад тебя видеть, Гермиона. Гермиона продолжала сверлить его взглядом, словно пропустив мимо ушей его приятное, пусть и ироничное приветствие: — Я тебя не знаю и не позволю усыпить мою бдительность этой жалкой комедией с притворным панибратством! Ну, насчет комедии она в чем-то права, хотя, пожалуй, и не в том смысле, какой вкладывает, — подумал про себя Гарри, медленно зачесывая назад челку, скрывавшую его шрам. Это, похоже, лишь сильнее взбесило связанную Гермиону, поскольку она принялась изо всех сил бороться с магическими путами: — Ах ты законченный мерзавец! Ты... ты... гр-р-р-р-р! — кричала она, отчаянно сопротивляясь. Заметка на память: это прошло не очень удачно, — подумал Гарри, пытаясь придумать способ убедить Гермиону в том (надо признать, довольно невероятном) факте, что он фактически вернулся с того света. Наконец решение пришло к нему, когда Гермиона швырнула в его адрес оскорбление, которое особенно любила Белла. Оно было на французском, так что он не совсем его понял, но из того, что ему когда-то рассказывал хохочущий Римус, оно подразумевало колоссальное и повальное отсутствие определенных ключевых качеств в сочетании с совершенно противоестественным влечением к покрытым паршой мулам. — Потише, Гермиона, просто выслушай то, что я скажу, пока ты сама себе не навредила! — крикнул Гарри, и тон его голоса, похоже, привлек внимание Гермионы куда сильнее, чем сами слова. — Вот и отлично. А теперь слушай: я действительно тот, кем кажусь, но я правда не могу рассчитывать, что ты поверишь мне на слово. К несчастью, я и отпустить тебя толком не могу, поскольку ты выказала изрядную склонность к попыткам нанести моей персоне довольно тяжкие увечья. Чтобы уладить обе стороны этой небольшой проблемы, я готов предложить тебе клятвенное перемирие на один час, в течение которого я сложу оружие и позволю тебе наложить на меня любые опознавательные чары, какие пожелаешь. Гермиона, казалось, долго обдумывала это предложение, прежде чем кивнуть головой: — Я, Гермиона Грейнджер, клянусь не причинять вреда человеку передо мной в течение одного часа. — Я, Гарри Поттер, клянусь не причинять вреда Гермионе Грейнджер в течение одного часа, — с облегчением отозвался Гарри, снимая удерживавшие её путы. Она мгновенно вскочила на ноги, выставив палочку прямо в него. Похоже, она планировала использовать весь отведенный ей час, чтобы проверить его «маскировку». На тридцатой минуте, когда ни одно из примененных ею заклинаний не заставило его шрам даже дрогнуть, на её лице начало проступать странное выражение. На пятидесятой минуте часа она наконец вздохнула и обреченно посмотрела на него: — Ты либо говоришь правду, либо используешь самые мощные иллюзорные чары, о каких я когда-либо слышала. Мне нужна капля твоей крови, чтобы это проверить. Гарри пожал плечами и протянул ей руку: — Да без проблем, — но в ответ поймал лишь испепеляющий взгляд Гермионы. — Я не могу, идиот! Помни о клятве. — Ой, точно, забыл, — беспечно обронил Гарри, доставая кинжал, который ему дала Белла, и делая поперечный разрез на левом запястье. Гермиона быстро собрала хлынувшую кровь в небольшую сотворенную серебряную чашу, полностью проигнорировав саму кровоточащую рану. Гарри рассеянно залечил себя коротким беспалочковым заклинанием, наблюдая за работой Гермионы. Она сосредоточенно склонилась над чашей, напевая на странном языке, в котором он, как ему показалось, узнал древнешумерский. Она завершила ритуал удовлетворенным кивком и пристально вгляделась в кровь, которую только что использовала, чтобы определить его личность. Чаша выпала из её рук и с громким треском разбилась о пол, забрызгав Гермиону и все вокруг его кровью. Она, казалось, даже не заметила этого, уставившись на него в немом шоке, — её обычно блестящий ум был совершенно не в состоянии осмыслить то, что только что сообщил ей ритуал. Лишь целую минуту спустя до неё наконец дошел смысл: с безмолвным воплем она бросилась к нему, заключив в объятия, в которые вцепилась словно ради спасения собственной жизни. Он нерешительно обнял её в ответ, пока она беззвучно рыдала, уткнувшись ему в грудь. Они оставались так почти полчаса, каждый погруженный в собственные мысли, пока, наконец, к Гермионе, казалось, не вернулся дар речи, и она едва вымолвила: — Как... ты... я... видела... — Шшш, Гермиона, давай сядем, и я тебе все объясню, — сказал Гарри, протянув руку, чтобы смахнуть слезу с её лица, и заметив, что на нем нет тех рваных шрамов под глазами, которые его Гермиона прорезала себе, чтобы оплакивать мертвых кровью вместо слез. Она все еще Гермиона. Все еще та самая девчонки, — сказал он себе, игнорируя голос в глубине сознания, который тихо сокрушался по поводу отсутствующих шрамов, ставших столь неотъемлемой частью его Гермионы. Он мягко повел её к ближайшему уцелевшему дивану, который оказался в соседней комнате. Когда они сели, он неохотно убрал её руки от себя на мгновение, чтобы иметь возможность повернуться к ней лицом: — Гермиона, это прозвучит невероятно, но выслушай меня до конца, прежде чем снова начнешь разбрасываться Круциатусами, ладно? — мягко попросил Гарри, получив в ответ короткий кивок. Теперь, будучи уверенным, что она, скорее всего, останется сидеть и выслушает его, прежде чем прибегнуть к насилию, он начал свой рассказ, поведав ей о войне, о финальной битве и её гибели от рук Тома. Он утаил лишь тот факт, что Белла прошла через разлом вместе с ним, — несущественный фактор, пока действует перемирие, мысленно оправдал он себя. На протяжении всего рассказа она смотрела на него с благоговением, едва веря, что после стольких лет Гарри Поттер действительно снова разговаривает с ней. Когда он наконец закончил, они снова оказались в тишине, прежде чем Гермиона нарушила её, тихо заговорив: — Я так сильно скучала по тебе, и... и... они... они... никого из них это не волновало! О, Гарри, ты хоть знаешь, как это было ужасно — сидеть там и слушать, как они празднуют твою смерть? Слушать, как они разглагольствуют о всеобщем благе? Быть вынужденной раз за разом выслушивать разговоры о «мужестве» этого скользкого мастера зелий! Думаю, в какой-то момент я сломалась, я действительно думаю, что сошла с ума. — Я ненавидела — и до сих пор ненавижу — волшебный мир за это, я никогда не прощу этих трусов! Прятались за смертью четверокурсника, потому что сами слишком боялись взглянуть в лицо собственным проблемам! Даже Рону, казалось, стало плевать через несколько дней: заявил мне, чтобы я смирилась, что ты погиб ради «благородного дела». По-моему, я сломала ему за это нос, — закончила Гермиона, сорвавшись на бормотание, пока медленно обхватывала себя руками и раскачивалась взад-вперед. У Гарри разрывалось сердце при виде Гермионы — пусть даже согласно этому проклятому голосу в глубине сознания это была не его Гермиона — в таком состоянии. Она ведь была такой сильной, оплотом стабильности внутри Ордена. Те кровавые порезы под её глазами в его мире были чем-то большим, чем просто жест, чем-то большим, чем символ. Они олицетворяли жертву, принести которую ни у кого другого не хватило смелости даже задуматься. Она нашла их в редкой книге, украденной из дома Эйвери за мгновения до того, как тот был поглощен адским пламенем темной магии. Это называлось «Слезы Аттилы» — в честь ритуала, который телохранители древнего повелителя гуннов совершили после его кончины. Они полосовали свои лица, чтобы проливать кровавые слезы по павшему вождю в знак уважения как к его доблести, так и к глубине своей утраты. Те, кто проливал кровавые слезы на его похоронах, возвращались изменившимися людьми — суровыми, холодными и абсолютно безэмоциональными. Три века спустя один волшебник-историк, который к тому же оказался начинающим тёмным лордом, увидел, как его жена погибла у него на глазах от рук враждебной фракции. Вспомнив о гуннах, он заточил себя в своей огромной библиотеке почти на два месяца. Когда он вышел оттуда, это было с ритуалом ужасающей силы и цены. Он полностью лишал сотворившего его любых эмоций, делая его невосприимчивым к горю и боли, но также к надежде, радости и любви. Тёмный лорд вернулся после ритуала и сметал все на своем пути волной холодно просчитанной мести, которая поставила волшебный мир на колени. С тех пор бесчисленные тёмные лорды пытались повторить этот ритуал, но обнаруживали, что не в состоянии заплатить его цену. Ритуал был выстроен вокруг мощного символизма смерти Аттилы и как таковой требовал, чтобы тот, кто осмелится воззвать к нему, перенес потерю спутника, которая истерзала бы саму его душу горем. Поскольку тёмные лорды, как правило, создавались по образу и подобию лорда Волана-де-Морта — существ, которые никогда искренне ни о ком не заботились настолько, чтобы испытывать подобное отчаяние, — ритуал быстро вышел из употребления. Гермиона призвала этот ритуал после гибели Рона и почти половины Ордена во время кровавой засады в Министерстве, навсегда пожертвовав своими эмоциями ради того, чтобы удерживать сломленный горем Орден с помощью холодной логики. С того дня ни одна слеза не упала из её глаз, даже когда родители, друзья и союзники сотнями гибли вокруг неё. Нет, с грустью подумал Гарри, заключая рыдающую Гермиону в свои объятия; это была не его Гермиона. Тем не менее он все равно укрывал её в своих руках, пока она выплакивала все свои слезы, пережидая эти печальные, жалкие всхлипы, исходившие от величайшего ума за последние тысячу лет. Наконец, когда её плач окончательно утих, Гермиона мягко высвободилась из объятий Гарри и посмотрела на него заплаканными глазами. Почти нерешительно она протянула руку к его лицу, очерчивая пальцами шрам в виде молнии и убеждаясь в последний раз, что он настоящий. Затем движением, слишком быстрым даже для того, чтобы закаленные в боях рефлексы Гарри успели его предотвратить, она яростно обхватила его за затылок и притянула к себе. Прежде чем Гарри вообще успел сообразить, что, черт возьми, происходит, она уже отчаянно целовала его. Он замер на мгновение, его Гермиона никогда... Нет, я не должен этого делать, она не моя, а я не её, это ложь, это несправедливо по отношению к этой бедной девушке, — лихорадочно думал Гарри, даже чувствуя, как сам поддается этому поцелую. Было так трудно спорить с самим собой, когда речь шла о чем-то, чего он так отчаянно желал. Все эти годы наблюдений за своей некогда столь эмоциональной лучшей подругой, превратившейся в выгоревшую пустую оболочку; все эти годы страстного желания вдохнуть в неё жизнь — все это обрушилось на него, когда он начал отвечать на поцелуй этой Гермионы. Его Гермиона никогда не смогла бы сделать ничего подобного, его Гермиона пожертвовала слишком многим ради мира, который никогда этого не заслуживал, но с этой Гермионой он мог притворяться. Мечта стольких лет могла стать реальностью. Он осознал — или же оправдал себя, как отметила более циничная часть его разума, пока его ладонь перемещалась, чтобы мягко сжать её грудь, — что он использует её ничуть не больше, чем она использует его. Они оба играли в игру, оба вспоминали самое близкое к незаменимой утрате, что у них когда-либо было. Эта мысль разбила последние сомнения Гарри, и он просто позволил происходящему захлестнуть его, впервые за долгие годы находя утешение в объятиях другого человека. По мере того как Гермиона становилась все более и более настойчивой в своих чувствах, Гарри использовал последние крохи разумного рассудка, чтобы беспалочковым заклинанием погрузить комнату во тьму и заглушить все звуки. Его последней связной мыслью было то, что, возможно, после перемирия, после всего этого он не проснется, как всегда, преследуемый сияющей парой безумных фиолетовых глаз.