Сон Минги умеет останавливать время

             Сон Минги ненавидел понедельники. Но не потому, что заканчивались выходные, хотя это были хорошие дни — обычно он сидел дома, смотрел что-нибудь, писал музыку и ни с кем не разговаривал. Понедельники были ужасны потому, что в понедельник в аудитории «301» собиралась вся их учебная группа для «планёрки» — получасового обсуждения того, что можно было обсудить и в чате. Или вообще не обсуждать.       Минги сидел на последнем ряду, у стены, так, чтобы никто не мог зайти сзади. Его рюкзак лежал на соседнем стуле, играя роль кирпичной стены между ним и окружавшим миром. Наушники воткнуты в уши, хотя музыка не играла. Просто так было приятно. Люди реже заговаривают с теми, кто в наушниках. По крайней мере, Минги на это надеялся.       — Минги! — голос Хонджуна пробился сквозь пластик амбушюр. Минги вздрогнул, и рюкзак на стуле качнулся.       — Я же просил не подходить сзади, — прошептал Минги, снимая наушники.       — Ты не слышал, как я вошёл? Я раза три тебя звал. — Хонджун плюхнулся на стул перед Минги, развернувшись к нему лицом. Единственный человек в мире, которому позволялось нарушать личное пространство Минги. Привилегия, заработанная семью годами дружбы, неудачным перепихоном и бесконечным терпением. — Опять не спал?       Минги кивнул. Он всегда не спал. Тревога была плохим сожителем. Она включала свет в три часа ночи, толкалась, бродила и начинала перебирать все возможные катастрофы следующего дня. «А что, если спросят моё мнение?», «А что, если я скажу не то?», «Что, если я вообще забуду, как говорить?»       — Выглядишь как персонаж из хоррора, которого только что вытащили из колодца, — сказал Хонджун, вглядываясь в лицо друга. — Синяки под глазами жуткие. Ты ел вообще?       — Кофе.       — Кофе — это не еда. — Хонджун вздохнул и принялся рыться в своём рюкзаке. Через секунду на стол перед Минги легла солёная булочка с кремом. — Ешь. Знаю, не будешь при всех, но хоть в туалете съешь, ладно?       — Я не ем в туалете, — Минги поморщился.       — Да хоть в кладовке. Мне-то что.       Минги взял булочку. Она была ещё тёплой. Наверное, Хонджун купил её на станции метро. Иногда Минги казалось, что Хонджун — единственная причина, по которой он всё еще не превратился в затворника, который питается одними доставками и боится собственного отражения.       — Спасибо, — тихо сказал Минги.       — Не благодари. Только не пытайся деньги вернуть, ладно?       В аудиторию заходили люди. Гул голосов нарастал. Кто-то громко смеялся у доски, девушки за соседней партой обсуждали новые струны, а парень в полосатой рубашке чихнул так громко, что Минги подпрыгнул.       — Сегодня, — Хонджун понизил голос, — будет ещё одно собрание. Дядьки из министерства приезжают, будут обсуждать новую систему оценки. Ты в курсе?       Минги почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он знал. Он прочитал объявление четырнадцать раз. Он даже написал на листочке возможные вопросы, которые могут задать студентам, и выучил ответы. Но вчера вечером, перечитывая их в двадцатый раз, понял, что забыл первый ответ. Потом второй. Потом ему показалось, что он разучился разговаривать в целом.       — Я не пойду, — прохрипел он, сползая по стулу.       — Пойдёшь, — Хонджун взял его за запястье. — Ты должен. Если хочешь получить грант, нужно участие в таких мероприятиях. Я рядом буду. Если что, дёрнешь меня, и я скажу, что тебе плохо.       — Мне и так плохо.       — Не драматизируй. — Хонджун улыбнулся ему. У него была та редкая улыбка, которая не требовала ответной. Которая просто была — крепкая, надёжная, мягкая, как плед. — Продержись два часа. А потом я куплю тебе тот ужасный кофе с сиропом, который ты любишь.       Минги вообще-то не очень его любил. Просто взял как-то раз попробовать, а Хонджун запомнил. Минги не говорил, чтобы его не расстраивать, а ещё боялся, что тогда Хонджун перестанет покупать ему кофе, и они потеряют эту связывающую их ниточку. Конечно, их отношения держались не на кофе с сиропом, но Минги всегда страшно боялся что-то терять.       — Ладно, — сказал Минги. Булочка всё ещё была у него в руке. Он спрятал её в карман толстовки. На потом.

⏳

      В аудиторию набилось человек семьдесят. Студенты с разных факультетов: музыканты, танцовщики, актёры — все были здесь. Обычно они встречались лишь на лестничных пролётах в поисках уединённого места для репетиции, обеда или сна. Помимо студентов здесь были преподаватели и какие-то чиновники в пиджаках и галстуках. Минги вжался в угол у окна. Хонджун держался рядом, но болтал с кем-то в проходе.       Со скуки Минги смотрел в окно. Деревья за стеклом качались. Птица села на подоконник, постучала клювом и улетела. Нормальный мир. Безопасный. Здесь люди громко говорили, смеялись, а Минги чувствовал себя космонавтом, который смотрит на чужую планету из иллюминатора.       — Минги! Иди сюда!       Он обернулся. Хонджун махал ему рукой. Рядом с ним стоял незнакомый парень — высокий, с тёмными волосами, спадавшими на лоб, и серьёзным лицом. Он был в простой чёрной футболке и джинсах, а выглядел при этом так, будто сошёл с обложки журнала.       Минги замер. Путь от безопасного окна до Хонджуна был длиной примерно в десять шагов. Десять шагов мимо людей, которые громко смеются, которые могут даже посмотреть на него. Минги тяжело сглотнул.       — Давай. Это мой друг. Он хороший.       Слово «хороший» подействовало на него как якорь. Хонджун словами не разбрасывался.       — Это Пак Сонхва, — сказал Хонджун, когда Минги наконец оказался рядом. — Мы только что столкнулись в коридоре. Он с танцевального, представляешь?       — Хореографическое искусство, — поправил парень. У него был низкий, спокойный голос. Такой, от которого хотелось закрыть глаза и слушать. — Учусь на балетмейстера.       Минги кивнул. Он не знал, что сказать. Он вообще не умел разговаривать с новыми людьми. Все слова, которые он выучил за двадцать лет, исчезали, стоило кому-то незнакомому посмотреть в его сторону.       — А ты? — спросил Сонхва. Без давления, без требовательного «расскажи о себе», от которого у Минги перехватывало дыхание.       — Сон Минги, — выдавил он из себя, — композиция и дирижирование.       — Минги — гений, — вставил Хонджун. — Ты бы слышал, что он пишет. Даже я так не могу, а я очень хорош.       Сонхва улыбнулся. Его улыбка была мягкой и немного грустной.       — Приятно познакомиться, Минги. Ты похож на человека, который много думает. Это хорошо.       Прямолинейно.       Минги не знал, что делать с этим заявлением, но Сонхва не ждал ответа. Он повернулся к Хонджуну, и они принялись обсуждать какую-то выставку, которая откроется на следующей неделе.       Минги стоял и слушал. Слушал, как Хонджун говорит о цветах и формах словами, которых Минги никогда от него не слышал. Оказывается, Хонджун разбирался в искусстве. Оказывается, Хонджун умел говорить мягко, когда хотел.       Сонхва кивал, иногда вставлял замечания, и Минги вдруг почувствовал себя очень лишним. А потом он всё понял. Хонджун и правда никогда не общался вот так. Минги закатил глаза. Всё стало ясно. Павлин расправил свой хвост.       Для Минги романтические чувства были слишком уж громкими. Он вообще сомневался, что может их испытывать — они казались слишком энергозатратными, слишком социальными. Но, наблюдая за другом, он допустил, что это может выглядеть красиво. Со стороны.       — Мы после встречи пойдём кофе пить, — Хонджун умоляюще посмотрел на Минги, а затем вновь перевёл взгляд на Сонхва. — Ты с нами?       Сонхва бросил короткий взгляд на Минги, и тот, к своему удивлению, улыбнулся и кивнул.       — Давайте, — довольно ответил Сонхва, растягивая губы в застенчивой улыбке.

⏳

      Профессор Ли раздавал распечатки. Кто-то спрашивал про балльно-рейтинговую систему. Чиновник из министерства, тучный мужчина с голосом, похожим на звук старой дрели, объяснял преимущества предложенного ими подхода. Минги сидел на своём месте у окна рядом с Хонджуном, а Сонхва стоял неподалёку. Как выяснилось, он пришёл не как участник, а как представитель студсовета, и ему было необязательно тут находиться, но он решил остаться.       Минги даже начал расслабляться. Он смотрел в окно, считал трещины на потолке и слушал вполуха. Булочка грела карман. Хонджун иногда успокаивающе касался его локтем. А потом начался ад на земле.       — Мы считаем, — начал чиновник, — что студенты должны также самостоятельно оценивать друг друга. Взаимное рецензирование. Это развивает критическое мышление.       В аудитории зашумели.       — Это не развивает никакое мышление, это развивает паранойю! — вскочила девушка с первого ряда. — Мои одногруппники поставят мне двойку, потому что я не хожу на их вечеринки!       — А я считаю, — перебил парень сзади, — что это справедливо. Никто не знает твоего подхода к учебе лучше одногруппников.       — А ты-то у нас самый ответственный!       — Заткнись, Чансок!       Шум нарастал. Голоса накладывались друг на друга, образуя какофонию. Кто-то стучал по столу, кто-то кричал. Профессор Ли пытался восстановить порядок, но его перебивали.       — Это не демократия, это анархия! — орал парень в третьем ряду.       — Анархия — это когда нет правил! У нас есть правила, просто они дурацкие!       — Сама ты дурацкая!       Тревога в груди распустилась, как чернильное пятно в стакане воды. Сердце колотилось где-то в горле, ладони взмокли. Воздух стал слишком плотным, слишком тёплым, слишком осязаемым. Каждый звук врезался в барабанные перепонки как игла, и каждый цвет стал ярче, каждый взгляд будто был направлен на него.       Слишком громко. Слишком много. Слишком.       Он зажмурился. Сжал край стула так, что побелели костяшки. Вдох, пауза, выдох, пауза, вдох…       — Минги? — голос Хонджуна пробивался сквозь шум как через вату. — Ты в порядке? Ты побледнел.       Минги хотел ответить, но не мог. Горло свело судорогой. Мир вокруг пульсировал — ярче, громче, быстрее. Лица расплывались в цветные пятна.       Он посмотрел вперёд. Сонхва обернулся. В его глазах было беспокойство. Он, кажется, что-то говорил, но Минги не слышал.       «Пожалуйста, — подумал он. — Пожалуйста, пусть это прекратится. Хотя бы на секунду, на мгновение. Я больше не могу. Не могу, я не могу…»       Тишина была абсолютной. Не такой, когда все замолкают, а той, когда всё останавливается. Даже мысли. Даже свет, кажется, перестал дрожать.       Минги открыл глаза.       Никто не двигался. Декан застыл с поднятой рукой, пальцы растопырены. Девушка, которая кричала про вечеринки, зависла в полуобороте, её волосы остановились в миллиметре от плеча. Капли воды из графина преподавателя висели в воздухе, и ни одна не падала.       Минги медленно повернул голову. Хонджун стоял рядом, его лицо застыло в выражении тревоги — брови сдвинуты, рот приоткрыт. Ладонь его вытянутой руки застыла, готовая опуститься на плечо Минги.       Сонхва смотрел сквозь Минги. Его глаза были открыты, но взгляд застыл на полпути. Ни тревоги, ни удивления, лишь пустота остановленного момента.       Минги осторожно поднял руку перед лицом. Пальцы не дрожали. Вообще. Впервые за день. Впервые за неделю. Может, впервые за всю жизнь.       Он выдохнул. Звук собственного дыхания показался оглушительным в этой абсолютной тишине. Но это был хороший звук. Только его. Никто не дышал вместе с ним, никто не мешал.       Минги встал и сделал шаг к окну. За стеклом застыла птица, распластавшая крылья в полёте. Не падала, не шевелилась. Просто висела, словно подвешенная на невидимой нитке.       — Что за… — прошептал Минги.       Он обернулся. Семьдесят застывших статуй. Открытые рты, поднятые руки. Телефон, выпавший из чьей-то ладони, замер в паре сантиметров от пола.       Минги подошёл к этому парню и посмотрел на застывший экран. Там был мем с котом. Минги почему-то громко рассмеялся. Его смех отразился от стен, но никто его не услышал, и это вызвало в нём чувство безудержной эйфории.       Он ходил между рядами, заглядывая в застывшие лица. Впервые в своей жизни он мог смотреть людям в глаза, не чувствуя жжения под кожей. Они не отвечали, не оценивали, не осуждали. Они были просто… объектами. Как мебель. Как деревья за окном.       Минги остановился перед одногруппником, который издевался над ним на первом курсе, внимательно посмотрел ему в глаза и громко сказал:       — Иди ты в жопу!       Сказать это человеку в лицо… Даже если тот не услышит. Даже если время стояло. Ощущение было упоительным. Минги почувствовал, как напряжение, годами копившееся в его плечах, начинало отпускать.       Он прошёл к своему месту, сел обратно на стул. Посмотрел на Хонджуна, застывшего с открытым ртом.       И вдруг Минги понял, что может делать что угодно. Может встать и уйти. Может раздеться догола. Может нарисовать усы на лице декана. Никто не узнает. Никто не увидит. Время принадлежит ему.       Но вместо этого он просто сидел и смотрел в окно. На застывшую птицу, на застывшие листья, на облако, которое перестало двигаться.       — Тихо… — прошептал Минги. — Как хорошо-то.       Он не знал, сколько ещё это продлится. Пять секунд? Десять? Минуту? Он даже не знал, как он это сделал. Просто захотел — и мир подчинился.       Время включилось.       — …Минги? Ты в порядке? — закончил фразу Хонджун.       Шум вернулся. Кто-то кричал. Парень поймал телефон в сантиметре от пола и выругался. Капли воды упали в стакан.       — Я в порядке, — ответил Минги.       Хонджун уставился на него, прищурившись.       — Ты улыбаешься.       — Нет.       — У тебя губы дрожат. Это нервное?       — Это… — Минги запнулся. Что он мог сказать? Что он только что остановил время? Хонджун лично сопроводил бы его в психушку. — Это всё ветер.       Окно было закрыто.       Хонджун ничего не ответил, но через минуту сжал его плечо в отработанном годами дружбы жесте: «Я здесь. Ты не один». Сонхва повернулся. Он смотрел на Минги с любопытством.       — Ты побледнел. Всё в порядке?       Минги кивнул. И, к своему удивлению, улыбнулся. Улыбнулся по-настоящему, а не той кривой гримасой, которую использовал обычно.       — Да. Теперь да.

⏳

      После собрания Минги вышел первым. Он почти бежал. Не потому что паниковал, а потому что боялся, что способность исчезнет, если её не проверить.       Он пошёл к их с Хонджуном тайному месту — лавочке за спортзалом. Здесь было сыро, и она всегда была в тени, так что сюда почти никогда никто не приходил.       Он рухнул на скамейку, закрыл глаза и сосредоточился. Он не знал точно, что именно нужно делать, но принялся усердно думать о цели. Открыв глаза, он обнаружил, что ничего не изменилось. Мир всё ещё был шумным, люди перекрикивались.       «Это было реально. Это ведь было реально?» — подумал Минги.       Он вновь закрыл глаза и сконцентрировался на ощущениях. Представил тот момент — панику, перегрузку, это «слишком», — и нажал на мысленную кнопку.       Тишина.       Минги открыл глаза. Ветер замер. Листья висели на деревьях, как нарисованные. Муравей на его штанине замер на месте с поднятой лапкой.       — Охренеть… — выдохнул Минги.       Он вскочил, сделал круг вокруг скамейки. Пнул камешек, и тот застыл в воздухе.       Это сработало, но теперь Минги чувствовал, как внутри него что-то… тает. Будто внутри него был аккумулятор, и пауза его разряжала. Через десять секунд мир дёрнулся, как плохо откалиброванный проектор, и время снова пошло.       Десять секунд. Вот и всё, что он мог. Но эти десять секунд тишины сейчас были ему дороже всего на свете.       Он сел обратно на скамейку и уставился на муравья, который теперь бежал дальше по своим делам, не подозревая, что только что был заморожен богом-подростком на несколько секунд.       — Что теперь? — спросил Минги у ветра.       Ветер не ответил, но за углом послышались шаги и голоса. Хонджун что-то рассказывал, наверняка, как обычно, активно жестикулируя. Сонхва что-то тихо отвечал, но было слышно и его.       Минги напрягся. Он не хотел, чтобы они нашли его. Не потому что он что-то скрывал, просто не хотел, чтобы они увидели его таким. Ему нужно было переварить случившееся.       Но было поздно.       — Вот ты где! А мы тебя искали! — Хонджун подбежал к нему. — Ты выбежал так, будто за тобой черти гнались. Я думал, тебе стало плохо.       — Мне не плохо, — ответил Минги. Это было правдой. Ему было просто странно.       Сонхва вынырнул из-за спины Хонджуна и протянул Минги бутылку воды с уже открученной крышкой. Этот маленький жест заботы уколол что-то внутри Минги.       — Вот, попей. Выглядишь так, будто марафон пробежал.       — Спасибо. — Минги сделал глоток. Вода была тёплой, но живительной.       Хонджун сел на скамейку рядом с Минги, а Сонхва устроился рядом на бетонном бордюре. Солнце, пробиваясь сквозь листву, рисовало пятна на их лицах.       — Ты так быстро пришёл в себя на собрании. Я только собирался тебя одёрнуть, как ты вмиг расслабился. Раньше у тебя так не получалось.       — Просто представил, что я один, — пожал плечами Минги. Полуправда. — И всё.       — Хороший навык, — протянул Сонхва. — Я тоже хотел бы уметь отключаться от всего этого шума. Иногда кажется, что люди пытаются перекричать собственные мысли.       — Ты что, философ?       — Танцовщик. Одно и то же, просто вместо слов — тело.       Хонджун смотрел на Сонхва с таким выражением, которое было очень знакомо Минги. Таким было лицо Хонджуна, когда он в первый раз услышал финал четвёртой симфонии Чайковского. Только сейчас «симфонией» был взрослый парень с мягкими движениями и прямой спиной.       — Вы идёте кофе пить? — спросил Хонджун. Голос чуть дрогнул. — Я угощаю.       — Я не пью кофе, — ответил Сонхва. — Но могу взять чай.       — Чай — это замечательно, — протараторил Хонджун. — Минги?       Минги кивнул. Ему, конечно, хотелось побыть одному и переварить случившееся, но Хонджун был его единственным другом, и он предпочитал не отказывать ему.       Сонхва и Хонджун шли впереди, обсуждая что-то. Кажется, совместный проект. Минги плёлся позади и думал о своём.

⏳

      Кафе находилось в подвале и было похоже на бункер. Минги здесь нравилось, тут был приглушённый свет и играла тихая музыка.       Они заняли столик в углу. Хонджун заказал им с Сонхва латте и зелёный чай, а Минги втихаря взял себе айс-американо.       — Я думал, ты любишь с сиропом, — удивлённо протянул Хонджун, когда вернулся с подносом.       — Разлюбил, — пробубнил Минги.       Хонджун нахмурился, но ничего не сказал.       Они сидели втроём. Хонджун и Сонхва болтали, а Минги слушал. Это было его любимое занятие — слушать и наблюдать. Он смотрел, как Сонхва крутит стакан, как Хонджун наклоняет голову, когда слушает, и как между ними возникает то, чего у Минги никогда не было и, наверное, не будет.       — Ты очень тихий, — заметил Сонхва. — Тебе неинтересно или просто отдыхаешь?       — Отдыхаю, — честно ответил Минги.       — Это хорошо, — кивнул Сонхва. — Я тоже люблю помолчать. Люди думают, что я злюсь, а я просто… перезаряжаюсь.       — Вот именно. А этот всё никак не поймёт. Не обиделся я и не злюсь, — Минги всплеснул руками.       — Ладно, понял я, — насупившись, Хонджун, которого уличили в недостаточной проницательности, медленно сполз по спинке стула.       В этот момент дверь в кафе открылась, и вошёл парень. Высокий, с ровной осанкой и внимательным взглядом. Каштановые волосы уложены в аккуратную причёску, а чёрный кардиган аккуратно сглаживал форму широких угловатых плеч. Он оглядел кофейню и, заметив Сонхва, поднявшего руку, улыбнулся, кивнул и направился в их сторону.       — Привет, — сказал он с хрипотцой в голосе, подойдя к их столику. — Сонхва, ты пропал. Я думал, ты на репетиции.       — Был. Вызвали на срочное собрание, а там я встретил ребят. Ребята, это Чон Юнхо, он с актёрского.       — Можно просто Юнхо, — парень улыбнулся.       — Да где вас штампуют?! — Хонджун вскочил и подошёл вплотную к Юнхо. — Какой у тебя рост?       — Э-э-э… Где-то сто девяносто? — растерянно пробормотал Юнхо.       Хонджун страдальчески опустился обратно на стул и вздохнул, накрыв глаза ладонью.       — Прости его, — Сонхва хихикнул. — Это Ким Хонджун. А это, — парень указал на Минги, — это Сон Минги. Они с композиторского.       — Вообще мы композиторы-дирижёры, — поправил его Минги.       — Договариваться с кучей народу одновременно — это кошмар, — протянул Юнхо, придвигая стул для себя и аккуратно усаживаясь. — Мы только с режиссёром спорим до посинения.       — И с собой, — добавил Сонхва с улыбкой.       — И с собой, — подтвердил Юнхо.       Минги невольно улыбнулся, и Юнхо это заметил. Бросил ему быстрый взгляд и лёгкую ответную улыбку.       — А ты, Минги? Пишешь музыку?       — Учусь.       — Все начинают. Я на первых актёрских курсах и слово со сцены сказать боялся.       — А сейчас его не заткнуть, — перебил его Сонхва.       Юнхо заказал кофе с горой взбитых сливок, при виде которого у Минги скрутило желудок, и осмотрелся.       — Уютно тут. Не то что в этих стеклянных кофейнях, в которых чувствуешь себя как рыбка в аквариуме.       Разговор перешёл на общие темы. Сонхва рассказывал про современную хореографию, которую он ставит, как оказалось, на музыку Хонджуна.       — Семь восьмых? — переспросил Юнхо, когда Сонхва упомянул ритм. — Это же кошмар. Я бы запутался на первой секунде.       — Поэтому я с тобой и занимаюсь! — Сонхва закатил глаза. — Вообще, у него отличные данные.       — А ты, Минги? — спросил Юнхо, повернувшись к нему. — Танцуешь?       — Нет, — быстро сказал Минги.       — Жаль. Тебе бы пошло. Ты выглядишь интересно даже когда просто сидишь.       Минги не знал, что на это ответить. Он вообще не понимал, как разговаривать с этим человеком. Юнхо не давил, не лез с вопросами, но у него был жутко пытливый взгляд. Как будто он пытался залезть под кожу.       — Ты всегда такой… Дружелюбный? — спросил Минги.       Юнхо улыбнулся.       — Стараюсь. А что, слишком много?       — Нет, просто… Непривычно.       — Ну, привыкай. Я не кусаюсь. — Юнхо подмигнул.       Хонджун с Сонхва переглянулись. Сонхва лишь слабо пожал плечами: мол, он всегда такой.       — Минги, передай сахар, — попросил Хонджун.       Минги потянул пальцы к сахарнице, и Юнхо почему-то тоже сделал это. Их пальцы встретились, и Минги отдёрнул руку как от огня. Кровь прилила к щекам.       — Прости…       — Да всё нормально. За что ты извиняешься?       Юнхо улыбнулся ему и передал сахарницу Хонджуну.       — У тебя холодные пальцы, — заметил Юнхо, глядя в свою чашку, по краям которой расползлись растаявшие взбитые сливки. — Лучше пей побольше горячего, а то простудишься.       — Ведешь себя как нянька, — поддразнил его Сонхва.       — Это забота, Хва.       Минги потупил взгляд, уставившись на свои руки. Ему было неловко. И, возможно, немного приятно.       Они ещё немного посидели. Другие обсуждали музыку и танцы, а Минги просто слушал, и ему было хорошо. Юнхо не давил и не лез с расспросами. Лишь иногда ловил его взгляд и тепло улыбался. Тогда Минги улыбался в ответ.       — Нам пора, — сказал Юнхо, посмотрев на часы. — Репетиция через час, а я хотел бы прогнаться пару раз. Сонхва, ты идёшь?       — Да, — сказал Сонхва, быстро допивая чай. — Хонджун, завтра встречаемся? В два?       Хонджун кивнул.       — Рад был познакомиться, Хонджун, — сказал Юнхо, поправляя свитер. — И Минги… Можно твой «какао»?       — Зачем? — Минги глупо уставился на него.       — Не знаю. Чтобы писать иногда. Мемы скидывать. Чем ещё люди в переписке занимаются.       — Ладно, — ответил Минги и в замешательстве дал Юнхо отсканировать свой QR-код.       — Спасибо. Напишу тебе сегодня что-то не слишком глупое. Обещаю.       — Хорошо.       — Пока, Минги, — Юнхо махнул рукой на прощание, и они с Сонхва направились к выходу.       — Кажется, у тебя появился новый знакомый, — задумчиво протянул Хонджун.       — Я его не заводил, — пробурчал Минги.       — Такие сами заводятся, — философски заметил Хонджун. — Иди домой, Минки. Отдыхай.       По пути домой Минги вновь попробовал всё остановить. Получилось на три секунды, за которые он успел залипнуть на дым от сигареты случайного прохожего.       Он всё ещё не понимал, что происходит, но впервые за долгое время чувствовал, что обретает контроль над ситуацией, а может, даже над собственной жизнью.       Он поспешил домой, где его ждал перекус уже остывшей булочкой и, возможно, чуть больше трёх секунд тишины.