Boys, boys, boys

— Добрый вечер, в эфире диджей Антоха и час заявок на «Радио Лагерь-ФМ»! — Гагик выдал такой бархатный баритон, что даже Рома на секунду отвлёкся от своего внутреннего раздрая. Концерт перевалил за половину. Зрительный зал гудел, как перегретый трансформатор. В воздухе стояла густая смесь запахов пыли и лака для волос, приправленная тем самым детским энтузиазмом, который часто граничит с массовой истерикой. Рома забился в угол у сцены, чувствуя, как ладони становятся неприятно влажными. Каждая вспышка смеха в зале отзывалась в его солнечном сплетении глухим ударом. Деревянные ширмы, призванные имитировать кулисы, стояли сбоку от сцены, а за ними в облаках пыли метались тени — там царил хаос, кто-то судорожно натягивал тельняшку, кто-то беззвучно шевелил губами, повторяя текст. Гагик же сидел на сцене за столом с кривой надписью «РАДИО», поправляя огромные наушники. — У нас первый звонок! — просиял Гагик в микрофон. — Представьтесь, счастливчик! — Меня зовут Лёша, — раздалось из-за ширмы. Из-за плохих колонок голос Воронина приобрел какие-то замогильные интонации. — У меня тут это... вопрос. — Слушаю, Лёша! Какую композицию вы хотите подарить миру в этот прекрасный вечер? — Чего? — тупо переспросил невидимый Воронин. — Песню, говорю, какую ставить будем? — А-а-а... Ну, поставьте эту... Тани Булановой. «Я сведу тебя с ума». Гагик с видом истинного маэстро ткнул в кнопку магнитофона. Зал замер, и из динамиков на несколько секунд вырвался концентрированный трагизм надтреснутого голоса популярной певицы. Когда Гагик резко оборвал музыку, в тишине чьё-то восторженное «Класс!» потонуло в новом звонке. — Алё, Антоха? — снова прохрипел невидимый Леша. — Это опять я. Слушай, там Таня не допела. Она только начала сводить с ума, а на самом интересном месте всё стихло. У меня кошка Муська аж проснулась от недоумения. Гагик картинно закатил глаза. Этот жест был настолько безупречен в своем презрении, что Рома на мгновение забыл, что ему скоро выходить на эшафот. — Лёша, дружище, имей совесть! У нас очередь из слушателей! Вот, кстати, нам дозвонилась очаровательная Светлана. Светлана, вы в эфире! — Привет, — пропищал за сценой высокий девичий голос. — Я хочу передать привет своему другу Лёше, он очень просил передать ему трубку. Лёха, на! — Алё, Антоха?! — голос Воронина взорвал зал. — Короче, Света тоже за Буланову! Мы тут с ней и Муськой посовещались — ставь заново, с первого куплета! Гагик начал биться лбом о стол в такт ритму, который он сам же и включил. Музыка орала, Гагик стонал, а Рома чувствовал, как у него внутри тяжело ворочается тревога. Весь этот абсурдный праздник жизни лишь подчёркивал его собственную изоляцию. Костя был где-то там, за этими ширмами, в паре метров, но физически Рома ощущал себя на другой планете, где нет ни Булановой, ни смеха, а есть только холодный пот и страх непрошенного прикосновения. Сцена длилась ещё минуты три. Лёха начал передавать приветы дяде Пете из Воронежа, Светке, Андрюхе Блинову из второго подъезда и кошке Муське. Когда Гагик в финальном припадке ярости перерезал шнур телефона и проорал: «Всё! Теперь этот маньяк больше никого не сведёт с ума!», ширма драматично качнулась. На сцену, вразвалочку, в майке-алкоголичке, вышел Воронин. Он держал в руках пластмассовую розовую трубку и смотрел на Гагика с печалью философа. Он подошел вплотную, так что Гагик вжался в стул, и медленно поднес трубку к уху. — Алё, Антоха? — произнес Ворона вживую, глядя Гагику прямо в переносицу. — Я тут подумал… А поставь-ка ещё раз Таню. «Я сведу тебя с ума». С самого начала. Гагик издал нечеловеческий вопль и, эффектно уронив стул, бросился со сцены, исчезая за кулисами. Воронин проводил его долгим, задумчивым взглядом, повернулся к залу и под оглушительный хохот добавил: — Ну и ладно. Сам спою. — Я-а-а-а сведу-у-у тебя-а-а с ума-а-а... — забирая такие фальшивые ноты, что Рома невольно поморщился. Провожали Воронина хохотом и аплодисментами. Рома хлопал вместе со всеми, но ладони у него были чужие, как деревянные. Вскоре на сцену вывалился второй отряд во главе с «Режиссёром». Сюжет был прост и беспощаден: трагическая гибель героя. Васька в костюме собаки Жучки — с пришитыми к панаме ушами из старых носков — честно пыталась изображать скорбь, воя над телом «умирающего» солдата. — Больше жизни! — взревел «режиссёр» в берете, подозрительно похожем на кухонную прихватку. — Вы не в очереди за хлебом стоите, вы живёте искусством! Движения, экспрессии! Сцена мгновенно превратилась в батутный центр. Санитары начали прыгать вокруг больного атлетическими козликами, мать металась по сцене так, будто за ней гнался рой ос, солдат на носилках дёргался, как эпилептик, а доктор пульсировал в такт воображаемой чечётке. Васька прыгала на месте, потявкивая. Подмостки стонали, пыль летела столбом, но режиссёр брезгливо поморщился. — Стоп! — взвыл он. — Это что сейчас было?! Это похороны или утренник в дурдоме?! Зал отозвался хохотом. Рома тоже коротко выдохнул — что-то вроде смеха. И сразу почувствовал, как внутри всё остаётся на месте. Никуда не делось. Ни на секунду. — Ещё раз! — режиссёр уже почти шипел. — Дайте мне трагедию! Чтобы в зале зарыдали! Актёры замерли и синхронно переключили регистр. Теперь это был финал самой депрессивной оперы в истории человечества. Мать с воплем «На кого ты нас покинул?!» рухнула на пол и принялась картинно заламывать руки, едва не выбивая ими челюсть солдату. Санитары рыдали в голос, утираясь краями своих же халатов, а доктор, достав откуда-то клизму, завыл что-то о бренности бытия. Жучка просто каталась по сцене. Рома краем глаза поймал движение — Гагик уже махал ему из-за кулис. Настало время переодеваться. Он тяжело двинулся к сцене, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. За ширмой Катя с Ниной уже «готовили» Костю. Рома лишь скользнул по нему взглядом: на него надели какой-то дурацкий сарафан и кокошник, Нина, нагнувшись, рисовала у него на щеках круги красной помадой. Костя стоял с тем выражением лица, которое бывает у людей перед приговором: с тихой, почти философской обречённостью. И от этого Роме стало ещё невыносимее, потому что Костя явно держался лучше, чем он сам. — Давай раздевайся, — скомандовал Гагик. Рома снял футболку, оставшись в шортах. Холодок прошёл по спине почти физически — не от воздуха, а от ощущения полной уязвимости. Гагик, как факир, вытащил откуда-то большой леопардовый шарф, который должен был изображать звериную шкуру, и очень ловко начал наматывать его на Рому. Потом взял со стола какую-то баночку с кистью и пару раз провёл Роме по лицу. — Не дёргайся так, — ухмыльнулся он. — Театральный грим, с мылом отмывается. Ты у нас должен быть чумазый, как чёрт. Рома только молча вздохнул. Ему вдруг остро захотелось исчезнуть — раствориться в этой пыли, в декорациях и треске фанеры. Но вместо этого он стоял и ждал, пока его окончательно превратят в персонажа. На сцене продолжалось буйство. — Да что с вами не так?! — режиссёр сорвал берет и швырнул его в кулисы. — Вы что, хоронить его собрались?! У вас тут триумф медицины или поминки на кладбище в дождь?! А ну, повеселее! — Мама! — заорал солдат с идиотской улыбкой. — Я умираю! — Хорошо умирает! Отлично умирает! — зааплодировал доктор. Зал «лёг» мгновенно. Это был тот момент, когда абсурд достигает точки кипения. Санитары подхватили мать под локти и пустились в дикий, вприпрыжку, хоровод вокруг носилок, распевая что-то нечленораздельное. Но главным ударом по психике зрителя стал выход тяжелой артиллерии. Доктор с невозмутимым лицом извлек из-под полы халата пыльную бутылку «водки», а солдат, мгновенно исцелившись, достал откуда-то два граненых стакана. Под бешеный рёв зала они с размаху чокнулись. Звон стекла потонул в гоготе, а мать, забыв про горе, начала танцевать уже с Жучкой. — За здоровье! — проорал солдат, опрокидывая пустой стакан в рот. Это была вакханалия. Где-то в первых рядах кто-то задыхался, и сосед со всей дури шлёпал его по спине, какие-то девочки визжали, а Гагик за ширмой довольно потирал руки. Шоу удалось, и лишь Рома не разделял всеобщего ликования, понимая, что следующая порция позора — его собственная. Он заметил рядом двух девчонок из своего отряда. Гагик вышел и объявил их сценку, когда он вернулся, на сцену пошла первая «Джейн». Она ходила туда-сюда, и звала в пространство с отчаянной, почти комической надеждой: — Тарза-ан! Тарза-ан! Почти сразу следом вышла и вторая. Рома мысленно уже знал всё наперёд — Гагик написал для него сценку целиком. Джейн уже ссорились. — Я — самая первая Джейн! — А я — самая красивая Джейн. В конце концов обе разошлись в разные стороны сцены и продолжили звать Тарзана. Рома даже вздрогнул, когда мимо него прошагал Костя. При его появлении зал взорвался от хохота. — Тарза-ан! Тарза-ан! — принялся он звать тонким, нарочито противным голоском, копируя девочек с поразительной точностью. — Ты ещё кто такая? — спросила первая Джейн. — А вы кто? — Я — Джейн, жду своего Тарзана, — уткнула руки в боки первая. — Нет, это я — Джейн, и жду своего Тарзана, — подхватила вторая. Тут Костя повернулся к залу и прикрыл рот рукой, будто собирался сообщить огромную тайну: — А я Парашка! Просто мимо шла, слышу, какого-то мужчину зовут. Ну я сразу и прибежала! Свободный мужчина — это же мой шанс! Он отвлёкся от публики и, под бодрый смех зала, снова завёл: — Тарза-ан! Тарза-ан! Гагик сзади чуть толкнул Рому в плечо, и он поплёлся на сцену. Шёл он так, как идут на очень неприятный осмотр: не быстро, но с отчётливым внутренним сопротивлением. Но вышел, послушно расставил ноги, поковырял в носу и почесал задницу — в зале это встретили восторженно. Даже его отряд не видел эту сцену целиком. Рома объявил: — Я Тарзан. Которая из вас тут Джейн? Обе Джейн сразу в ужасе замотали головой. Одна попятилась, вторая схватилась за сердце, указывая на другую: — Вон она, она — Джейн! Вторая не осталась в долгу: — Это она! Она Джейн! — Ты самая первая Джейн! — А ты самая красивая Джейн! Наконец обе с визгом убежали, изрядно порадовав зрителей. На сцене начиналось самое интересное — и самое ужасное одновременно. Костя, выдержав паузу, театрально произнёс: — Ну я — Джейн. Зал грохнул. Рома по сценарию должен был подойти вплотную и поглядеть Косте в лицо, но остановился за несколько шагов. — Ты — Джейн? — выдавил он. — Я! — просиял Костя. — А ты — Тарзан? Рома поёжился, потряс головой, а потом развернулся к публике и произнёс: — Нет. Вообще-то я Иннокентий. Зал, ещё не переставший смеяться, ответил новым взрывом хохота. — Даааа? — разочарованно протянул Костя. — А чего ж ты дикий такой? — Да за грибами пошёл и заблудился. Снова смех. — Аааа... — Костя тут же воспрянул. — Кеша! А ты жрать хочешь? — Ну, хочу, — развёл руками Рома. — Пельмешек! — Хочу! — А я налепила! А голубцов? — Хочу! — А я накрутила! А щей? — А ты наварила? — Да! Рома огляделся по сторонам, а потом махнул рукой: — Ну Тарзан, так Тарзан, уговорила! И вот тут всё пошло не так. По сценарию он должен был подхватить Костю и унести в джунгли — легко, победно, почти по-идиотски весело. Но в момент, когда он приблизился, его как будто ударило чем-то изнутри. Костя стоял слишком близко. Лицо у него было бледное, грим только усиливал эту бледность, а глаза — пустые, отрешённые, без тени улыбки. В них не было ни игры, ни вызова, только усталое ожидание: ну давай, делай, как написано. И Роме стало физически тяжело. Он тянул руки медленно, будто они принадлежали не ему. Пальцы не слушались. Ему не хотелось касаться Кости не из брезгливости и не из злости, а из почти панического ощущения, что любое прикосновение сейчас окажется слишком настоящим. Что игра вдруг исчезнет, а останется только чужое тепло, чужое тело, его собственная неловкость и липкий стыд, от которого потом не отмыться. Он всё же нагнулся и подхватил Костю. Под ладонью сразу ощутилось напряжённое, живое тело. Рома резко поднял его, почти грубо, будто хотел закончить это как можно скорее, и закинул на плечо. Костя коротко охнул — не по роли, а по-настоящему — и зал взорвался одобрительным рёвом, решив, что это часть номера. Кто-то засвистел, кто-то захлопал, кто-то захохотал так, будто именно этого и ждал весь вечер. Рома пошёл к ширме. Первые два шага дались ему с трудом: Костя как будто бы оказался тяжелее, чем раньше, да ещё держать его пришлось неловко. И в этот же миг нога цепанула что-то на полу — провод, тёмный и тонкий, невидимый в общем мелькании света и пыли. Всё произошло мгновенно и тупо. Рома почувствовал, как теряет опору, тело срывается вперёд, плечо уходит вниз, а Костя вдруг соскальзывает, переворачивается, и весь этот сценический мир летит к чертям. Падение было не театральным, а именно таким, каким бывает настоящее падение: с хрипом, ударом колен о доски, с глухим стуком чужого тела о его собственное, с болезненным выдохом, который вырвался из Ромы сам собой. Он успел только вцепиться в Костю сильнее — и этим, возможно, только ухудшил всё. Они рухнули вместе, тяжело и беспорядочно. На секунду в зале повисло недоумение. Потом рёв не стих, а, наоборот, усилился — дети решили, что это какой-то особенно удачный, дикий, гениально поставленный эпизод. Послышались смех, свист, хлопки. Кто-то орал от восторга, явно не понимая, что на сцене сейчас не играют, а пытаются подняться после настоящей аварии. Рома лежал на полу и не мог сразу вдохнуть. В ушах гудело. Он чувствовал грязные доски под локтем, жар лица, тяжесть Кости рядом, чужую руку, которая вцепилась ему в плечо. Потом он услышал короткое, сдавленное: «Тише…» — и только тогда сообразил, что они живы, что нужно вставать, что нельзя лежать вот так перед этим орущим залом. Они кое-как поднялись. Не изящно, не одновременно, а с путаницей ног, руками в пол, с перекошенными лицами и сбившимся дыханием. Рома почти на автомате заволок Костю за ширму, туда, где свет уже резал глаза слабее и можно было вернуться к самому себе. И вот там всё вдруг стало по-настоящему страшным. Рома первым делом посмотрел на Костю — на его бледное, уже не смешное, а почти серое лицо. Грим на скуле смазался, губы были приоткрыты, и он тяжело дышал. А потом Костя медленно поднял руку перед собой, будто сам только сейчас заметил, что с ней что-то не так. Мизинец на правой руке был вывернут под неестественным углом. Рома застыл. Шум зала за ширмой вдруг стал далёким и ватным, как шум воды в трубах. Рома посмотрел на Костю, потом снова на этот палец, и внутри у него всё обрушилось с сухим треском.