Boys, boys, boys

Не плачь о прошлом, нежная Медея. В груди гранитной зреет молоко, Но профиль медный дивно молодеет, Когда в прибое пенном босиком Ты ищешь путь к заснеженной Колхиде. Твой первенец рассвета не увидит. Поправь костёр под жертвенным быком.

Юлия Мгалоблишвили, 2014

*** Автобус выдохнул сизый солярочный жар и затих, оседая на рессорах. Водитель, видимо, наконец сообразил, что слишком долго стоит на холостых, и заглушил мотор. Дети толпились у дверей — галдящая, разноцветная лавина, уже растёкшаяся по потрескавшемуся асфальту у проходной междугородней телефонной станции. Несколько потрёпанных ЛИАЗов с табличками «Дети» стояли в ряд, превращая пятачок перед станцией в раскалённую духовку. Рома стоял чуть в стороне, сжимая в руке тетрадный лист. Футболка намертво прилипла к лопаткам. Июльское солнце висело над городом белым пятаком — ни сквозняка, ни тени. — Так! — рявкнул он, стараясь, чтобы голос звучал по-взрослому, без подросткового петушиного надрыва. — Первый отряд! Построились в две шеренги! Кому сказано! Никто не шелохнулся. Кто-то обнимался с опоздавшими, кто-то отпихивал родителей, желая побыстрее избавиться от опеки, двое мальчишек азартно гоняли камень по пыли. Рома почувствовал, как внутри закипает та самая злость, что когда-то помогала на ковре. Тренер говорил: «Используй агрессию как рычаг». Но там, в спортзале, был один противник с понятным захватом, а здесь — аморфная, неуправляемая масса. Спортивная карьера закончилась год назад вместе с хрустом в колене и корочкой КМС, которая теперь пылилась в ящике стола, а привычка бороться осталась. Только бороться было не с кем. Вокруг царил хаос. Он помедлил секунду, а потом, нахмурившись, решительно пошёл вдоль рассыпавшейся толпы, то и дело заглядывая в список. — Агеев! — Я! — донеслось откуда-то справа. — Барышева! — Зде-есь… — хихикнули из кучки девчонок. — Бирюков! Молчание. Рома поднял голову. — Бирюков где? — Дак он не приехал, — лениво сообщил кто-то из пацанов. — Ему ухо продуло, мамка не пустила. — А меня предупредить нельзя было? — пробормотал Рома себе под нос и зачеркнул фамилию с такой силой, что ручка прорвала бумагу. Он злился — и оттого, что злился, нервничал ещё сильнее, будто попал в замкнутый круг. Всё было не так. *** Позавчера, едва переступив порог дома, Рома сразу почуял неладное. Из квартиры тянуло сигаретным дымом, хотя у них никто не курил. На кухне сидела мать в компании соседки тёти Зои. Первое, что бросилось в глаза — початая бутылка водки и нехитрая закуска: солёные огурцы, шпроты, плитка шоколада. Второе — неестественно вытянутая нога матери, закованная в гипс, из которого сиротливо торчали пальцы. Рядом крутилась Васька, младшая сестра. Завидев Рому, женщины разом замолчали, а Васька вытаращила глаза и завопила: — Ромка, мама ногу подломала! Мы в трапункт ездили! Нас дядя Алик на машине возил! — Не в трапункт, а в травмпункт. — устало поправила захмелевшая мать. — Как ты умудрилась-то, мам? — наконец спросил Рома, глядя на тяжёлую, облепленную серым гипсом ногу. Мать, крепкая, уже начинавшая грузнеть, с короткими темными кудрями, виновато отвела глаза. На кухонном столе в пепельнице дымила дешёвая сигарета тёти Зои. — А так… Привезли водку, водитель торопит. Алик с утра на нервах, блажит: давай быстрей, человека отпустить надо. А я сижу, накладные считаю. Сцепились мы с ним малость. Он из ларька вылетел, я за ним, да на пороге запнулась… В щиколотке сразу — хрясь! Думала, вывих. Травматолог сказал — трещина. Кости, говорит, у женщин после пятидесяти хрупкие. Ну и сказанул… Мне же всего сорок пять. Рома вздохнул. Так и увидел перед собой эту сцену. Алик — азербайджанец, державший несколько ларьков на перекрёстке у проспекта, которые быстро выросли на месте обветшавших «Союзпечати» и «Спортлото». Невысокий, вертлявый, с вечно бегающими глазами и золотой печаткой на мизинце, он напоминал персонажа из тех анекдотов, что травили мужики в раздевалке спортзала. В ларьках торговали кассетами, спиртным, сигаретами, жвачками, шоколадками, одеждой, обувью и косметикой — ушлый Алик постарался закрыть все товарные ниши для их микрорайона. Мать тянула у него учёт товара и бухгалтерию, ежедневно составляла заказы, обзванивая поставщиков, и Алик ценил её за честность, трезвость и умение построить кого угодно, начиная от продавщиц, заканчивая, кажется, самим же Аликом. Платил нормально, учитывая всё это трудовое рабство. Зато ещё давал продукты и шмотки по закупочной цене. Этим летом она отвоевала себе два месяца отпуска — всё из-за Васьки. По старым связям устроилась вожатой в лагерь, уже не пионерский, а бог знает какой, и дочь взяла с собой. Вчера они вернулись после первой смены, и Алик, конечно, требовал, чтобы мать вышла хотя бы на пару дней — привела дела в порядок, сделала ревизию. Рома легко мог представить, как тот бесился. Он давно подозревал, что их отношения с матерью вышли далеко за рамки рабочих. С Аликом она никогда не церемонилась лицом к лицу, но за глаза всегда отзывалась о нём хорошо. Рома не помнил, чтобы после смерти дяди Толи она говорила так тепло хоть о ком-то из мужчин. А глубоко женатый Алик смотрел на неё как на свою собственность и не желал отпускать надолго — это добавляло напряжения. — Сильно треснуло? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Да ерунда, — мать махнула рукой. — Не перелом даже. Вот, обезболивающее пью, — она кивнула на бутылку. — Месяц в гипсе похожу, и всё. Алик будет заезжать, поможет. Тут Рома не выдержал: — Алик, значит. — повторил он. — Будет заезжать. А то, что ты из-за него упала, — ничего? Он тебя довёл, ты за ним побежала, а теперь он, выходит, спаситель? Тётя Зоя затушила сигарету в блюдце и невесело усмехнулась, будто соглашаясь. Мать вздохнула и посмотрела на него тем самым взглядом, каким смотрела последние лет пять — усталым взглядом женщины, которая давно всё про всех поняла и не ждёт от жизни сюрпризов. — Ром, не начинай. Алик не виноват, что я неуклюжая. И вообще — он нас кормит. Ты хоть понимаешь, что без этих ларьков мы бы жили на хлебе и воде? — она, как часто, начала заводиться с пол-оборота. — Двадцать два года, бляха, на заводе отпахала, и что осталось? Квартира? Спасибо, конечно, но в неё еще продукты надо заносить, об этом ты забываешь? Это был удар под дых. Рома сжал зубы. Стипендия в техникуме — кот наплакал, подработки случайные: то вагон разгрузить, то забор поправить. Мать никогда не попрекала его деньгами, а после того, как он почти год после школы отработал грузчиком, настояла на том, чтобы он пошёл учиться на дневной в техникум. Но сейчас она была пьяна и расстроена, и слова вылетели сами. — Мам, не ругайся, — только и выдавил он. А потом, спохватившись, спросил: — А как же лагерь? — Да вот так… — хмыкнула мать. — Накрылся лагерь. — Ма-а-ам! — заныла из угла Васька. — Хватит канючить, — резко оборвала её мать и снова повернулась к Роме. — Василиса ехать хочет, у неё там подружка завелась — не разлей вода, а я не пускаю одну… Эх, Татьяну тоже расстроила. Говорит, кого я тебе за день на смену найду? А я там скакать на одной ноге не нужна… Всё невовремя. Тётя Зоя, между тем, закурив новую сигарету, воспользовалась возникшей паузой и изрекла: — А что, Галин, пусть Ромка едет. Позвони Татьяне, скажи: физкультурник, ответственный, без вредных привычек. Да и сама, чай, помнит. Она его с руками оторвёт. Тётя Зоя спокойно смотрела на него с улыбкой, явно видя себя хозяйкой положения рядом с растерянной подругой. Рома почувствовал, как внутри него поднимается волна протеста: — Э-э-э, погодите, тёть Зой. Мам, я же хотел на водительские учиться пойти… Там набор в июле… Он произнёс это и осёкся. Мать смотрела на него, и в её захмелевших глазах внезапно вспыхнула надежда. Надежда на то, что он, Рома, старший, опора, молчаливый и надёжный, опять выручит. Как выручал всегда. С Васькой посидеть. Сумки из магазина притащить. Выручку в ларьках пересчитать, когда мать с ног валилась в конце дня. Починить текущий кран. — Ну какие водительские, Ром? — мать говорила устало, но без обычного своего напора, и от этого было только хуже. — Лето же. В августе пойдёшь, успеешь до учёбы. А тут… Татьяна совсем в отчаянии. У них людей нет: физрук ушёл в запой, другого вожатого забрали в армию повесткой прямо со смены. Она мне полчаса в трубку ныла. Сорок детей, некому зарядку провести, некому в футбол с пацанами… Если мы её сейчас выручим, она мне на следующий год место придержит. А Васька… — мать покосилась на дочь. — Она ж только из лагеря, и опять туда же. Прилипла к этой своей Светке, сил нет, ноет: «хочу-хочу». Я её одну в такую даль не отправлю. А с тобой — спокойно. Тётя Зоя выпустила дым в потолок и кивнула с видом человека, который подвёл под дискуссией окончательную черту: — Тем более деньги заплатят. Ты там на всём готовом будешь, вернёшься с барышами. Загоришь, отдохнёшь… Рома только открыл рот, чтобы возразить — сам ещё толком не зная, что скажет, как Васька, дежурившая у подоконника, метнулась к нему. Она выкатила свои серые глазищи и молитвенно сложила ладони у подбородка: — Ну Рома-а-а… ну пожалуйста! Это был запрещённый приём. Ваське он отказывать не умел. Она в этой квартире была единственным светлым пятном, общей точкой сборки. Своего отца Рома не видел ни разу. Дома не водилось ни одной его фотографии, а сама тема была под негласным запретом. Только однажды, лет в десять, на какой-то шумной кухонной пьянке, он, посланный за хлебом, задержался в прихожей и подслушал, как мать глухо, с застарелой обидой рассказывала товарке: «Сказала маме: раз не принимаете его — уйду с чемоданом. И ушла. А через полгода пришла назад, с тем же чемоданом… И с брюхом наперевес. Но мама меня так и не простила, так и не приняла. Самой пришлось барахтаться…» Как именно матери приходилось «барахтаться», Рома мог только догадываться, глядя на её загрубевшие руки. Всё детство он сперва сидел по «продлёнкам», а потом проводил вечера в спортивной секции. Бабушка же, Ирина Кузьминична, бывшая акушерка, в их жизни присутствовала скорее, как стихийное бедствие — редкое, холодное и неизбежное. Рома видел её от силы пару раз в год. Она жила в «сталинке» с высокими потолками, где пахло нафталином и старыми книгами, и принимала их как нежеланных просителей. На Рому она всегда смотрела со смесью брезгливости и высокого сострадания, будто видела в нём не внука, а живое доказательство материнской ошибки, материальный след позора. Даже конфеты, которые она выдавала ему из вазочки, казались безвкусными, потому что перед этим она протирала руки салфеткой со спиртом. Ирина Кузьминична считала, что дочь «опустилась», променяв одной ей известную «породу» на заводскую грязь, и Рома для неё был частью этой грязи. Дети такое чувствуют кожей, поэтому привязаться к ней он так и не смог. К счастью, в их жизни появился дядя Толя, а следом — Васька. Отчима Рома любил. Тихо, без лишних слов — так же, как и всё, что делал сам дядя Толя, неторопливый человек с вечно въевшейся в ладони металлической пылью. Он учил Рому чинить розетки, строгать доски, не бояться речной глубины. Он был единственным взрослым, который мог подолгу, не перебивая, слушать сбивчивые рассказы Ромки про школьные дрязги. Или просто молчать без попыток залезть в душу. После его гибели мать изменилась: стала суше и твёрже, но дома начала срываться на крик по любому пустяку, будто внутри у неё лопнула какая-то важная пружина. Дядя Толя погиб глупо. Так потом говорили на заводе — «нелепая случайность», «никто не мог предвидеть». Он работал наладчиком в литейном цехе, в тот день просто проходил мимо кран-балки, а стропа лопнула. Форма с чугуном рухнула с высоты трёх метров. Расследование потом установило: микротрещина в стропе, брак завода-изготовителя, претензий к комбинату нет. Семье выплатили пособие и забыли. Рома сам плохо помнил те дни, в памяти засела лишь одна сцена: мать, воющая в голос, стоящая на коленях у гроба посередине комнаты. Ни до, ни после он не видел её такой сломленной. Но осталась Васька — и Васька вытягивала всё. Пухлая, с толстой коричневой косой, Василиса обладала неугомонным характером, она была самой жизнью, рядом с которой всё вокруг начинало дышать. Мать ещё пыталась держать с ней строгость, но Рома сдавался сразу. Стоило ей чуть поднажать — и он «плыл». Рома стоял посреди прокуренной кухни, глядя то на закованную в гипс ногу, то на умоляющее лицо младшенькой, и знал, что уже сдался, даже не понимая толком, о чём его просят. Какая-то поездка, какие-то важные мамины слова про лагерь — всё это сейчас отступало перед простым фактом: ему придётся согласиться. Он поднял глаза на мать и вдруг понял, почему врач решил, что ей за пятьдесят. Её лицо было уставшим и отёкшим, в уголках глаз собрались морщинки, в тёмных кудрях неизбежно проступала седина поверх краски. Ему тут же стало жутко стыдно за то, что он хочет соскочить. По тому, как он опустил плечи, все поняли: сопротивление подавлено в зародыше. — Васька! — скомандовала мать, мгновенно подобралась, забывая про боль в ноге. — А ну, тащи телефон! — и повернувшись к соседке, добавила: — Зоя, давай ещё по одной! Для напору! Девочка галопом умчалась в комнату и через несколько секунд приволокла аппарат на длинном шнуре, в паре мест перевязанном синей изолентой. Мать, чокнувшись с тётей Зоей, быстро опрокинула стопку и положила телефон к себе на колени. Через полчаса судьба Ромы на ближайший месяц была решена.