Boys, boys, boys

Роме снилась борьба. Только вместо соперника на ковре был Костя — в своей нелепо-аккуратной белой рубашке. Во сне Рома действовал на одних инстинктах: повалить, зафиксировать, подчинить. Классический захват удался, но соперник оказался пугающе сильным. Рома чувствовал под собой перекаты живого, на удивление горячего тела и наваливался сверху всем весом, стремясь лишить противника даже секунды для манёвра. Внезапно в паху отозвался такой резкий, выламывающий спазм, что сон мгновенно рассыпался, и Рома распахнул глаза. Он лежал на животе, судорожно вжимаясь тазом в матрас, словно пытаясь удержать ускользающее видение. По телу ещё гуляли затихающие волны удовольствия, а в трусах уже расплывалось липкое, позорное пятно. Рома замер, боясь даже выдохнуть — казалось, любой звук выдаст его с головой. Он медленно повернул голову, ожидая встретиться взглядом с жуткой реальностью, но в вожатской, к счастью, было пусто. Лишь пылинки равнодушно танцевали в полосе утреннего света. Он закрыл глаза на секунду, будто от этого можно было отменить произошедшее, а потом поднял руку и посмотрел на часы. Через двадцать минут воздух прорежет подъёмная песня, заскрипят двери палат, послышатся сонные детские протесты — утро будет жить своей обычной лагерной жизнью. Всё будет как всегда. Только у него — нет. Рома резко сел, провёл ладонью по лицу и уставился в пол. Мысль пришла короткая и чужая: «Этого не было». Он встал, стараясь не смотреть на кровать, быстро переоделся, набросил на простыню одеяло, чтобы не видно было пятна, и только потом позволил себе выдохнуть. *** Вчерашняя победа в «12 записках» оставила странный осадок. Калину благополучно спасли из хозяйственного сарая. Да, отряд ликовал, дети светились, всем участникам вручили те самые дефицитные узорные пряники из райцентра — тяжёлые, пахнущие мёдом и корицей, в красивых, почти праздничных коробках. Но Рома чувствовал себя так, будто он не победил, а проиграл решающую схватку. Куда бы он ни поворачивался — к детям, к Гагику, к Нине — он физически ощущал на себе взгляд Кости. Роме казалось, что напарник смотрит на него оценивающе, как смотрят на сломавшийся механизм, пытаясь понять, где именно внутри пошла трещина. Рома пытался отмахнуться: показалось. Сам себя накрутил. Иногда верил. Чаще — нет. Нина тоже что-то уловила. Вчера после финиша она подошла к нему с улыбкой, но, встретившись с его тяжёлым, расфокусированным взглядом, осеклась. Улыбка осталась без ответа. Она почувствовала этот холодный барьер, который Рома возвёл не столько перед ней, сколько перед самим собой. Ему некуда было скрыться и не с кем поговорить, потому он и шарахался от любого жеста навстречу. На утреннем сборе отряд гудел, как разворошенный улей. Вчерашние победители имели право выбрать сегодняшний досуг, и выбор был предсказуем: — Купаться! На речку! — скандировали пацаны. Рома стоял у крыльца, скрестив руки. Купание — худший вариант. Мысль о том, что придётся быть полуголым под внимательным, спокойным взглядом Кости, вызывала глухое раздражение. — Купание — значит купание, — буркнул он, не глядя на напарника. Воздух в корпусе стоял тяжёлый и неподвижный. Дети носились по палатам, вытаскивая полотенца и купальные принадлежности. Костя появился в дверях вожатской ровно тогда, когда Рома собирался выходить. — Я остаюсь здесь, — сказал он. Рома посмотрел мимо него. — Это ещё почему? — он попытался погасить раздражение в голосе, но получалось плохо. — Коля Котов не пойдёт. Сказал, что у него болит голова, но, я думаю, на самом деле он просто боится, что его снова попытаются «утопить» в шутку. Я останусь с ним. Рома выпрямился, наконец глядя на Костю. Тот стоял, прислонившись к косяку, с тем самым усталым видом человека, который только что решил за всех сложную задачу. Коля Котов — бледный молчаливый мальчик в очках, видимо, держался за вожатого как за единственный якорь в этом бушующем море детской жестокости. В любой другой ситуации Рома бы поспорил, сказал бы, что одного ребёнка можно пристроить под присмотр фельдшерицы, но сейчас… Сейчас он почувствовал облегчение. Несколько часов без Кости. — Ладно, — бросил Рома, перекидывая полотенце через плечо. — Как знаешь. На речке было шумно и ярко. Песок, крики, брызги. Рома старался полностью уйти в работу: следил за детьми, одёргивал особо ретивых ныряльщиков, но спокойствие внутри так и не наступило. В какой-то момент один из пацанов, Витя Самсонов, с визгом нырнул и слишком долго не выныривал. Рома среагировал мгновенно — шаг, ещё шаг, уже в воде, уже готов рвануть. Тот выскочил сам, отплёвываясь от воды и захлёбываясь смехом. — Я утонул! Видели?! Рома схватил его за плечо сильнее, чем нужно. — Ещё раз так сделаешь — в воду больше не пойдёшь, понял? Смех быстро стих, дети испуганно косились на него, как будто чувствовали: это не обычный нагоняй, а прорвавшееся изнутри нечто иное. Он выгнал всех обсыхать раньше, чем планировал. Все как попало расселись на песке, переговариваясь вполголоса. — Ром, а вы с Костей что, поссорились? — Голос Любы Калачёвой прозвучал слишком звонко в образовавшемся затишье. Рома замер. Несколько детей, сидевших рядом на песке, тут же насторожились, навострив уши. Маленькие радары почувствовали трещину в вожатском монолите. — С чего ты взяла, Люб? — Рома попытался улыбнуться, но губы слушались плохо. — У нас всё нормально. Рабочие моменты. — Ну да, — протянула она, подозрительно прищурившись. — Вы даже пряники вчера ели в разных углах. И сегодня он с нами не пошёл. Вы точно поругались, да? — Нет. Просто Коля остался в корпусе, и Костя… в общем, не выдумывай, Калачёва. Всё отлично. Он чувствовал, как по спине ползет липкая капля пота. Врать детям было трудно — они видели фальшь за версту, и сейчас их коллективное молчание буквально кричало о том, что они ему не верят. Он ушёл под навес и сел, уперев локти в колени. Впереди был вечерний концерт. Эта проклятая сценка висела над ним дамокловым мечом. Вчера он прочитал свои реплики, но так и не заставил себя репетировать, гордость задушила всякую попытку подойти к Косте. «Просто подхватишь и унесёшь», — твердил он себе. И вдруг воображение, разогретое палящим солнцем, выдало картинку с пугающей чёткостью. Он представил, как подходит к Косте, как его руки смыкаются у него на талии. Как он чувствует твёрдость его спины, гладкую ткань рубашки. Костя в его руках будет неподвижным, тяжёлым, подчиняющимся этой сценической необходимости. Рома представил его лицо в десяти сантиметрах от своего — те же ледяные глаза, то же презрительно сжатые губы, но на этот раз — так близко, что можно почувствовать дыхание. А потом Рома берёт и просто привлекает его к себе. Прижимает, не давая ни единого шанса на протест и чувствует, как тот сначала каменеет в его руках, но потом вздыхает, как будто бы с облегчением и прижимается к нему плотнее. Удар сердца отдался где-то внизу живота. Резкий, непрошеный импульс прошил тело, заставляя Рому едва не охнуть от неожиданности. Кровь прилила к лицу, а шорты моментально стали тесными. — Ром, ну можно уже в воду?! — загомонили дети, обступая его. — Десять минут прошло! — Ждите… — прохрипел он, чувствуя, как паника затапливает сознание. — Ещё десять минут. Солнце в зените, обгорите. Он лихорадочно схватил полотенце и небрежным, как ему казалось, движением набросил его себе на бёдра, делая вид, что просто вытирает руки. Сердце колотилось в горле. Он сидел под навесом, глядя на сверкающую воду, и больше всего на свете хотел, чтобы этот вечер никогда не наступал. *** Рома закрыл за собой дверь вожатской и на секунду просто застыл, глядя на плакат с девушкой, как будто бы искал ответ в её фигуре, обтянутой купальником. Улыбка у неё была такая бодрая и бессмысленная, что от неё только сильнее хотелось отвернуться. В комнате стояла духота, липкая, как плохо вымытая кружка. Костя после обеда опять куда-то делся, и это почему-то раздражало ещё больше. Рома провёл ладонью по лицу, задержался на переносице и коротко, безрадостно усмехнулся. Всё можно было списать на жару, на этот дурацкий лагерь, где дни сливаются в одну длинную, мокрую от пота смену, а голова начинает работать через раз. Можно было вспомнить, как он спал рваными кусками уже вторую ночь, как утром встал с ощущением, будто всё внутри сдвинулось не туда и там застряло. Можно было даже свалить всё на сны. На те самые, от которых он просыпался с заходящимся сердцем и с мерзким чувством, что его только что поймали на чём-то постыдном. Но объяснения не работали. Сны — это ещё ладно. Их можно отнести к усталости, к перегреву, к тому, что в голове слишком долго крутится всякая дрянь. Но дело было не только в них. Дело было в том, что Рома всё чаще ловил себя на Косте раньше, чем успевал отвернуться. Выхватывал его голос, даже когда тот говорил что-то, совсем незначительное. Видел, как у него дёргается бровь, как он смотрит исподлобья, как говорит тихо и ровно, будто каждое слово уже заранее обдумал. И от этого Роме становилось всё хуже. Потому что реагировало в нём не что-то красивое и возвышенное. Реагировало тело, тупо и упрямо: напряжением в животе, сухостью во рту, внезапным желанием не оставаться с ним один на один и тут же — идиотским, стыдным желанием всё-таки остаться. Он сел на край кровати и уставился в пол. Оттуда, с обшарпанных досок, на него смотрела его собственная неуклюжая попытка остаться прежним. «Не накручивай себя», — сказал он мысленно и сам же понял, что выходит жалко. Он не накручивал. Он пытался думать как нормальный человек, который вдруг угодил в неловкую ситуацию и должен как-то из неё вылезти без сцен и без соплей. Только неловкость уже перестала быть неловкостью. Она лезла дальше, вгрызалась глубже. И чем дольше Рома пытался её от себя отодвинуть, тем яснее становилось: это не случайная блажь, не минутная слабость, не просто дурной день. Он подумал о Нине. Вот уж кто должен был сейчас стать спасением. Понятным, надёжным и правильным. С ней можно было бы спрятаться от всего этого, сделать вид, что ничего не происходит, что у него есть обычная жизнь, обычная девушка, обычный путь без перекосов. Её присутствие должно было успокаивать, возвращать на место. А вместо этого в груди поднималось раздражение, и от этого становилось особенно мерзко. Не потому, что Нина была плохая. Как раз наоборот. Она ничего не сделала. Не давила, не требовала лишнего, только ждала от него нормального ответа, нормального поведения, нормального «завтра». И именно это било по нему сильнее всего: рядом с ней надо было чувствовать благодарность, тепло, вину, что угодно человеческое. А он чувствовал только тяжесть, будто его уже заранее заперли в комнате, где нет воздуха. Он даже попытался ухватиться за мысль о втором шансе. Ещё не поздно, можно всё поправить, надо просто быть честным, не рубить сгоряча, не делать выводов в таком состоянии. Можно ведь ещё попробовать. С Ниной. По-нормальному. Как положено. Но стоило ему это представить, как его перекосило изнутри. Он понял, что цепляется не за Нину, а за видимость спасения. За то, что можно назвать себя нормальным, даже если внутри уже всё пошло не так. И от этой ясности стало по-настоящему страшно. Потому что где-то на краю мысли уже стояло слово, которого он избегал с такой яростью, будто от самого произнесения всё должно было случиться сразу. Алексей Федоренко тогда бросил его небрежно, с усмешкой, и Рому лишь обдало неприятным холодком. Но слово запомнилось. И теперь оно всплыло само, без приглашения, как грязь после дождя. Педик. От одного этого слова у Ромы похолодели ладони. Он даже оглянулся на дверь, хотя в комнате, кроме него, никого не было. Слово стояло в голове чужое, грубое, липкое, как приговор в уличной форме. С ним уже нельзя было сделать вид, что всё случайно. Если это правда про него, тогда дальше — не пауза и не раздумье, а совсем другой ужас. Шёпот за спиной. Кривые ухмылки. Чужая брезгливость. Федоренко, который скажет это уже громче. И кто-то рядом обязательно подхватит. И Нина, если всё станет ясно, посмотрит на него так, что лучше бы сразу провалиться сквозь пол. Вот этого Рома и боялся больше всего. Не самого слова, а того, что за ним стоит. Будет пустое лицо матери, если она когда-нибудь узнает. Будут чужие шутки, которые уже нельзя будет отмахнуть. Будет вечный страх, что кто-то заметит, как он задержал взгляд, не туда посмотрел, не так ответил. Будет необходимость всё время изображать нормального, аккуратного, правильного парня, который просто немного устал и временно сам не свой. Будет жизнь на цыпочках. Без права на ошибку. Без права расслабиться. Без права сказать хоть кому-то правду. И всё это — если он не ошибся в себе. Если не придумал. Если не перепутал. Но чем дольше он пытался ухватиться за сомнение, тем слабее оно становилось. С Костей было слишком многое не объяснить усталостью. Сны тоже уже не казались случайностью. И самое противное было в том, что внутри не поднималось ни отвращения, ни ясного протеста. Только страх. Сильный, липкий, почти детский. Как будто кто-то распахнул дверь в комнату, где он до этого жил спокойно, и сказал: всё, теперь отсюда по-старому не выйдешь. Рома закрыл глаза и с силой провёл пальцами по вискам. Нет. Не может быть всё так сложно. Но ничего простого для него не осталось. Он приехал в этот лагерь наивным простаком, а уедет, похоже, стариком с кровоточащей дырой в груди. Оболочка нормальности треснула. Под ней не оказалось ни ответа, ни спасения. Только пустота и очень неприятная мысль: Ниной не прикроешься. Ни сейчас, ни потом. Если он и правда такой, каким его сейчас пугает собственная голова, то спрятаться не выйдет. Придётся жить дальше с этим знанием. И от этого ужас не становился меньше, а лишь честнее.