Boys, boys, boys

Песня ворвалась в динамики лагеря с таким энтузиазмом, будто лично собиралась вытряхнуть каждого обитателя из-под одеяла. «Boys, Boys, Boys!» — по иронии судьбы, это было последнее, что Рома хотел бы слышать этим утром. Слова били по живому, напоминая о главной проблеме текущего лета. Он лежал на спине, уставившись в серый потолок вожатской, и слушал, как бодрый, затёртый хит безжалостно режет утреннюю тишину. Проснулся он задолго до первых аккордов, уже успел сбегать к умывальникам и сунуть голову под ледяную, сводящую зубы струю. Холодная вода смыла остатки сна, но яснее в голове не стало. Костиной койки он старался не касаться даже взглядом. Да там и смотреть было почти не на что: одеяло аккуратно натянуто, подушка разглажена, на тумбочке пустует место, где обычно лежала книга. Та самая. Костя ушёл ещё до того, как Рома открыл глаза. Снова сбежал куда-то, лишь бы не дышать с напарником одним воздухом. Странно, но вчерашний липкий стыд за пьяную выходку, от которого Рома весь день готов был сквозь землю провалиться, сегодня почти выветрился. Похмельная немочь отступила, и организм, привыкший к спортивным перегрузкам, быстро вернул себе рабочую форму. Но лучше бы в голове продолжало мутить от коньяка. Потому что теперь, когда алкогольный туман окончательно рассеялся, на поверхность вылезло то, что уже нельзя было списать ни на консервированные шпроты, ни на «атмосферные явления» Гагикова сабантуя. Влечение. Оно никуда не делось. Оно сидело внутри тяжёлым, горячим узлом, и Рома с ужасом понимал, что эта зараза пустила корни где-то глубоко под рёбрами. «Да как так-то? — Рома сел на кровати и помотал головой. — Откуда это вообще взялось?» Его детство и юность пахли резиновыми матами и мужским потом. В секцию вольной борьбы к Олегу Андреевичу он пришёл одиннадцатилетним пацаном. Спортивная раздевалка стала его вторым домом, а чужие тела — рабочим материалом. Вольная борьба — это не бокс, где тебе нужно держать дистанцию. Это постоянный, до хруста в костях, тактильный контакт. Ты часами возишься на ковре, вжимаешься в соперника, ловишь чужое дыхание кожей, чувствуешь, как под ладонями перекатываются жёсткие мышцы. Для Ромы мужское тело никогда не было загадкой или объектом любования. Это был функциональный механизм: рычаги, болевые точки, группы мышц. — Тарасов, что ты его за мизинчик трогаешь, как бабу на танцах? — рявкал тренер, когда Рома осторожничал в партере. — Бери жёстко! Ты должен чувствовать, где у него центр тяжести, раньше, чем он сам об этом подумает! Работай, работай кость в кость! И он работал. И никогда — ни разу в жизни, за все годы тренировок и сборов — у него не возникало даже намёка на ту реакцию, которая случилась у него ночью под сосной. А теперь всё сломалось. Рома прекрасно понимал, за что схватить человека, чтобы тот не вырвался, но совершенно не знал, что делать, если от воспоминания о лёгком прикосновении пальцев перехватывает дыхание, как от пропущенного удара в солнечное сплетение. Может быть, дело было в этой разнице? Костя не был похож на парней из секции — тех квадратных, приземлённых «бычков» с бритыми затылками. В Косте была какая-то пугающая Рому хрупкость, которая при этом сочеталась с несгибаемым достоинством внутри. Другая порода. У Кости были длинные пальцы, явно не предназначенные для применения силы, и линия шеи, на которую было больно смотреть почти физически. Рома злился на самого себя. Вместо того чтобы анализировать план мероприятий на день, он думал чёрти о чём. Влечение не уходило. Оно сидело внутри, как заноза, которую невозможно достать, потому что она вошла слишком глубоко. Каждый раз, когда Костя оказывался рядом, Рома чувствовал себя новичком, впервые вышедшим на ковёр против мастера спорта: всё, что он знал о самоконтроле, летело в пропасть. Он машинально толкнул дверь первой мальчишеской палаты, объявил подъём, потом пошёл ко второй и повторил то же самое. К девочкам постучал по очереди, а затем вышел наружу, ожидая, пока дети потянутся умываться. Краем глаза он заметил Костю: тот вышел из-за корпуса, на секунду застыл на месте, словно увидел что-то неприятное, а потом всё же подошёл поближе и остановился в нескольких шагах от Ромы, изучая взглядом что-то в глубине лагеря. Как и вчера вечером. Просто находился где-то поблизости, но по факту — очень далеко. «Музейный экспонат» — вспомнил Рома свою же шутку и скрипнул зубами. Этот оживший экспонат затянул его в такую историю, где Рома не понимал, как себя вести. Хотя сейчас, при взгляде на Костю, хотелось дать ему другое прозвище. «Снежная королева». Рома глубоко вздохнул и подвигал плечами, разминаясь. Наверное, это было даже к лучшему. Самое разумное сейчас — принять эти правила игры. Держать дистанцию, которую задал Костя, выполнять вожатские обязанности механически, по уставу, как солдат на плацу. Не лезть, не спрашивать, не смотреть лишний раз в эти прозрачные серые глаза. Он сможет. Он просто обязан справиться. За этой холодной чужой стеной было легче спрятаться. Роме и самому нужно было это укрытие, чтобы пережить своё замешательство, страх и этот не проходящий, тупой зуд влечения. Они просто доработают эти две недели. Доведут отряд до конца смены, разъедутся по своим институтам и техникумам — и забудут этот лагерь как затянувшийся кошмар. *** После завтрака первый отряд топтался у крыльца корпуса. Солнце еще не успело раскалить асфальт, но воздух уже был неподвижным и душным. Рома стоял перед строем, объясняя правила игры. Костя подпирал плечом сосну чуть в стороне. Дурацкая шляпа нависла над самым носом, руки он спрятал в карманы брюк. От него веяло таким демонстративным безразличием, что у Ромы зубы сводило. Всю дорогу от столовой они не обменялись ни единым словом. — Так, первый отряд, слушаем вводную, — гаркнул Рома, стараясь, чтобы голос звучал максимально жёстко. Хватит с них лагерной анархии. — Играем в «12 записок». Стартуем через пятнадцать минут. На всей территории лагеря спрятаны послания. В каждой записке будет подсказка о том, где найти следующую. Конечная наша цель — спасти принцессу, её местонахождение будет указано в последней, двенадцатой. Соревнуемся с другими отрядами на время, у них — свои записки и задания. Вчера на планёрке Гагик, хитро улыбаясь, выдал всем вожатым инструкции. Ни расположения, ни содержания записок Рома не знал. «Так интереснее будет, интрига, понимаешь!» — пообещал затейник. Необходимость играть в эти дурацкие записки раздражала, но еще сильнее неприятно царапали память вчерашние воспоминания. Рома невольно вернулся мыслями туда, где Гагик нагнал его после планёрки и сунул в руки тетрадный лист: — Стой, прогульщик! Репетировали без тебя вчера, а концерт уже завтра будет! Позанимайтесь вечером с Костиком, прогоните «Тарзана». Рома тогда взял лист, даже не пытаясь продираться через Гагиковы каракули, и сразу пошёл в атаку, чувствуя, как внутри всё сжимается от мысли о необходимости снова хватать Костю, прижимать к себе, чувствовать его вес на своем плече: — Эй, погоди! Давай... по-старому всё переиграем. Как сначала в талмуде твоём было. Все Джейн разбегаются в ужасе — и всё, конец сцены. Никого тащить не надо. — А что такое? — не понял Гагик, остановившись. — Ничего. Просто давай по-старому. Гагик очень внимательно, с прищуром посмотрел на него своими чёрными глазами, а потом пододвинулся ближе, бесцеремонно приобнял за плечо и тихо, веско заговорил, заглядывая в лицо: — Не надо так, Ромка. Прекрати. Перестань. — Чего прекрати? Чего перестань? — нахмурился Рома, пытаясь сбросить его тяжелую руку. — А что случилось-то? — упрямо допытывался Гагик. — Ничего. Просто не хочу этот балаган устраивать. — Ну вот это «не хочу» прекрати и это «балаган» перестань, — серьёзно сказал Гагик, убирая ухмылку. — Знаешь, как у нас говорят? Недостойно это. — Чего недостойно? — А вот это всё недостойно. Так что будь мужиком и сделай всё в лучшем виде, — он слегка прищурился, и в глубине его зрачков мелькнуло опасное любопытство. — Или ты мне что-то рассказать хочешь? — Ничего я не хочу, — буркнул Рома, отводя взгляд. — Вот и отлично, — Гагик моментально отстранился и с силой хлопнул его по плечу. — Вот и договорились. Завтра жду триумфа. Рома вынырнул из воспоминаний, до предела сжав зубы. Отряд вовсю обсуждал предстоящую игру, пацаны толкались локтями. — А кто принцесса-то? — подал голос кто-то из них. — Что-то я Калину не вижу, — Ворона обвёл отряд взглядом. — Походу её на завтраке похитил дракон! Вот с таким шнобелем! — и он изобразил руками нечто монументальное. — Ну тогда кабздец дракону! — Может, её там и оставить? Жрать захочет, сама приковыляет! Все уже хохотали, включая девочек. Костя стоял рядом молча, с отстранённым видом, будто всё происходящее его не касалось. Это молчание почему-то сильнее всего бесило Рому. — Так, цирк закончили, — резко оборвал он детей. — Вопросы по делу есть? Нет? Ждём старта. В этот момент к ним размашистой походкой подошёл Гагик и, многозначительно подмигнув, сунул Роме серый клочок бумаги: — Время пошло, первый отряд! Спасайте королевскую кровь! Рома развернул листок, пробежал глазами текст и нахмурился. Там была какая-то мутная загадка. Он зачитал её вслух: — «Лишь посмотри на чертежи и то, что рядышком лежит. Найдёшь записку номер два там, где примятая трава». Дети загалдели. Никто не понял, о чём подсказка. Он и сам ничего не понял. При слове «чертежи» ему представился домик Татьяны Леонидовны и её расчерченные от руки планы. — Ладно, — проворчал он, не желая выглядеть тупо перед детьми. — Идём искать к штабу. Но тут Костя внезапно включился в обсуждение: — Не там. То, что рядом с чертежами — это линейка. Значит, надо искать у площадки для проведения линеек, где примяли траву. Рома повернул к нему голову, и в этом взгляде уже было достаточно злости, чтобы ею можно было топить баню. — Ты что, это сам сочинял? — бросил он. В голосе уже звучало плохо скрываемое раздражение. Рома бы с удовольствием выдал что-то грубее, но дети слушали, и приходилось сдерживаться. Костя ничего не ответил. Но отряд уже почуяв, чья логика ведет к победе, рванул к указанному месту, и вожатые поторопились за ним. Сбоку площадки действительно нашлось место, где длинные стебли травы были вытоптаны слишком явно. — Нашёл! — заорал Камай, вытаскивая из-под нарочито уложенного в центре лопуха второй серый клочок. — Всё как написано! — Да, гений, — буркнул кто-то. — Наш Костик всё знает. Дальше всё пошло рывками, шумно и быстро. Костя щёлкал непонятные загадки как орехи, едва услышав текст. Но Роме виделась в этом не помощь, а только демонстрация превосходства. У старой беседки нашли третью записку, потом четвёртую — возле турника спортплощадки. Дети бегали цепочкой, перебрасывались короткими репликами, заглядывали под ступеньки, в кусты, за деревянные щиты, будто лагерь внезапно превратился в одну большую головоломку. Рома, сам того не замечая, втянулся в беготню, ловко разруливал, кто куда побежит, кому не лезть в крапиву, кому страховать. Внутреннее напряжение никуда не делось, но поверх него уже легли азарт и желание командовать. Пятая записка нашлась у ворот лагеря, шестая — в клумбе у медпункта, седьмую Костя достал из оконной рамы клуба так ловко, будто заранее знал, что она там находится. На восьмой все уже начали спорить, кто быстрее заметит подсказку, и Рома поймал себя на том, что в этой общей возне злость куда-то отступила, оставив только досаду и азарт. Они шли всё быстрее. Девятая и десятая нашлись почти подряд: одна — у входа в столовую, вторая — уже за ней. К одиннадцатой пришлось возвращаться ближе ко входу в лагерь, она нашлась за старым облупившимся щитом с приветствием. На пути уже мелькали дети из второго отряда. Мимо пронеслась Васька с подружкой и с криком: — Ромка-а-а! Мы скоро уже всё! Почти! За ними, почти бегом, улыбаясь от уха до уха, проследовала Нина. Он почти не думал о ней всё это время, но сейчас она посмотрела на него каким-то особым взглядом, понятным лишь им двоим. Когда их глаза встретились, Рома ощутил не прилив нежности, а тяжесть в желудке. Ночной поцелуй теперь казался досадной ошибкой в расчётах, лишней переменной в и так сложном уравнении. «Может, дать ей выиграть?» — мелькнула малодушная мысль. Он притормозил с одиннадцатой запиской. Просто дать ей победу и получить отсрочку — пусть будет довольна, пусть отстанет на время. Ей ведь явно этого хотелось. Но Костя заметил его заминку мгновенно. Он подошёл и остановился около Ромы. — Такая трогательная жертвенность, — произнес он негромко, и в его голосе был лишь сухой, почти аналитический интерес. — Решил конвертировать игру в личные симпатии? Только скажи, я отойду, чтобы не мешать тебе плевать на свой отряд. Рома повернул к нему голову, и лицо у него словно окаменело. Значит, заговорить первым Костя решил только тогда, когда появился повод укусить? Но по-настоящему бесило другое: Костя прочитал его мотивы так легко, как слово «мама» в букваре. — Следи за своими делами, — процедил Рома сквозь зубы, стараясь говорить так, чтобы дети впереди ничего не услышали. — Я сам разберусь, с какой скоростью мне вести отряд. — Я вижу, с какой, — так же тихо, не глядя на него, отозвался Костя. Они пошли рядом, и от этой вынужденной близости Роме становилось душно. — Ты тормозишь отряд на финише, потому что тебе твои личные дела важнее детей. Если бы ты оторвал глаза от юбки, ты бы заметил, что все выкладываются ради победы. А ты их отодвигаешь ради того, чтобы произвести впечатление. Это было сказано без злости, но с какой-то хирургической точностью, и попало в самую цель. Рому передернуло. Костя бил по его главному спортивному пункту — ответственности перед командой. — Записку мне отдай, — глухо сказал Рома, протягивая руку. — И не лезь ко мне больше. Костя молча сунул ему в ладонь скомканный серый листок. Рома резко развернул его, пробежал глазами последнюю строчку и, перешагнув через собственное замешательство, вырвался вперёд. Он повысил голос, возвращая себе привычный командный тон: — Первый отряд, добавили темп! Финишная прямая, не расслабляться! Нам нужна водокачка, живее! Отряд, уловив перемену в его голосе, припустил быстрее, слаженно обходя кусты. Нина, уже скрывавшаяся за углом клуба вместе со своими, обернулась на его крик. Рома, не сбавляя хода, демонстративно смотрел только вперёд, на бегущие спины своих детей. Ему было уже не до отсрочек. Внутри всё горело от злого, упрямого желания доказать этой Снежной королеве, что он умеет доводить дело до конца.