Boys, boys, boys

Музыка из клуба доносилась глухо каркая басами, будто старое здание кашляло иностранной попсой. Поверх музыки время от времени прорывался Гагиков голос, усиленный микрофоном: бодрый, хриплый, чуть насмешливый. По дорожке в сторону клуба тянулись пацаны из первого отряда — с развязностью, которая появляется у четырнадцатилетнего человека, если он сбегал в деревню, вернулся героем и теперь изо всех сил делает вид, будто видел жизнь. У нескольких были подозрительно блестящие глаза, один шёл, чересчур широко размахивая руками, другой хохотал на пустом месте и почему-то шёпотом распевал припев, не попадая ни в ритм, ни в ноты. Рома проводил их взглядом и вернулся в корпус, чтобы поторопить девочек. С первой палатой всё было просто: постучал, открыл дверь, заглянул — никого. Только на кроватях валялись вывернутые сумки, расчёски и заколки. Чей-то лифчик был торжественно повешен на спинку стула, как флаг капитуляции. Во вторую он постучал осторожнее. — Девчонки, вы там живые? — спросил он и, не дождавшись ответа, приоткрыл дверь ровно на ладонь. С той стороны немедленно грянул коллективный визг. — Не заходи! Не заходи! — Закрой дверь! — Мы сейчас придём! Последнее прозвучало уже с таким оскорблённым достоинством, словно это не они пятнадцать минут назад должны были быть готовы, а он вломился в их альков посреди ночи. — Да не больно-то и хотелось, — пробормотал Рома, поспешно отдёргивая голову и захлопывая дверь. Изнутри ещё зашикали, засуетились, кто-то с трагическим надрывом сказал: «Дай сюда тушь!», и Рома поспешно ретировался на улицу. На крыльце, в вечерней синеве, стоял Костя. — Выгнали из бани с женского дня? — спросил Костя, едва увидел вытянутое Ромино лицо. — Я туда больше не пойду, — мрачно сказал Рома. — Они там… готовятся. Костя сдержал улыбку, но глаза у него хитро блеснули. — Прекрасно. Значит, самое страшное ещё впереди. Слушай, сейчас опять будет планёрка. Татьяна Леонидовна снова по одному вожатому с отряда вызывает. Схожу. — Опять? — Рома скривился. — Она там что, без вечерних совещаний жить не может? — Пытается сохранять дисциплину. При Союзе и вожатых было больше, и каждый вечер после отбоя все сидели в штабе, обсуждали мероприятия, разбирали косяки. Так что у нас сейчас почти абсолютная свобода: явился на планёрку пару раз в неделю, и отдыхай... — он улыбнулся. — Ты лучше иди в клуб. Гагик один с ними не справится, только отойдёшь от аппаратуры — они тут же полезут крутить ручки. — Девчонок я одних оставил. — Они все силы бросили на подготовку. Теперь у них только один путь, — заметил Костя. — Иди. Если что — прибегу. Он сказал это легко, но посмотрел серьёзно. Рома кивнул и двинулся к клубу. Клубом служил тот же одноэтажный корпус, только с разобранными стенами палат. Внутри тянуло влажными досками. Из полумрака мигала светомузыка — красная, синяя, зелёная, беспощадная к человеческому глазу. Пацаны уже заняли стратегические позиции: расселись по лавочкам вдоль стен, как районные авторитеты на сходке. Кто-то качал ногой в такт, кто-то ковырял ногтем облупленную краску на скамейке, кто-то с деланным равнодушием оглядывался, старательно показывая минимальный интерес к происходящему. За столом с аппаратурой царствовал Гагик. Ворот рубашки — расстёгнут, на лице — вдохновение человека, который один тут понимает, что такое настоящий праздник. Он ловко перекидывал кассеты и щёлкал кнопками с таким видом, будто спасал всю мировую культуру от падения в пропасть. Из колонок звучала «итс май лайф» в исполнении Доктора Албана. — Ну что, молодёжь! — гаркнул Гагик в микрофон с таким подъёмом, словно перед ним был стадион, а не два десятка подростков, скукожившихся по углам. — Чего сидим, как делегация на похоронах? Это дискотека, а не очередь за кефиром! Просыпаемся! Двигаемся! Живём! Светомузыка бешено закрутилась по стенам. Один из мальчишек только кивал головой в такт музыке. Кто-то ухмылялся. Другой поднялся на ноги, дёрнулся несколько раз и тут же сел обратно, как будто испугался собственного тела. Гагик не сдавался. — Ершов! — ткнул он в его сторону микрофоном. — Я не понял, где твоя пластика? Ты днём через забор перелезал куда артистичнее! Лавочки грохнули смехом. Ершов сполз ниже по лавке и осклабился, но попыток встать больше не делал. Следом пошёл ещё один хит. Потом ещё. Гагик кричал между песнями что-то вроде: «Не стесняемся, это не суд!» и «Если танцевать не умеешь — просто танцуй уверенно!», но танцпол оставался подозрительно пустым. Воздух в клубе уже натянулся, все чего-то ждали, и Рома догадывался — чего именно. Он постоял у двери, осмотрел зал, убедился, что пока никто не дерётся, не падает и не блюёт в углу, и уже собрался выйти на крыльцо — вдохнуть воздуха и дать ушам короткую передышку. И тут появились они. Сначала в дверном проёме качнулось что-то высокое и распушённое. Потом второе. И ещё. А затем в клуб чинной процессией вступили девочки первого отряда. Рома, увидев их, так дёрнулся, что действительно прижал ладонь к груди. — Господи боже… — выдохнул он с искренним потрясением. Они, разумеется, старались как лучше. Поголовно у всех девочек были густо подведённые глаза и тени, наложенные до самых бровей — ярко-голубые или ядовито-зелёные. Оглядев вошедших, Рома понял, что в наличии были всего два этих цвета. Губы — густо-бордовые, или ярко-розовые, с чётким карандашным контуром, который жил отдельной жизнью. Ресницы слипались в чёрные пучки, румяна полыхали так, будто каждую только что от души отхлестали по щекам. И всё это буйство красок выглядело особенно дико именно потому, что лица у них оставались детскими. Но главной гордостью, безусловно, были волосы. Начёсанные чёлки, залитые лаком, возвышались над головами как нерушимые монолиты. Казалось, если в клубе вдруг рухнет потолок, первыми его удержат именно эти конструкции. Рома стоял, прижимая ладонь к сердцу, и в ужасе смотрел, как сила женской красоты ищет брешь в его самообладании. В голове всплыло пророчество Вороны: «Девчонки придут такие страшные, хоть святых выноси». — Прости, Ворона, я был молод и глуп, я тебе не верил, — пробормотал Рома себе под нос, лицо у него уже сводило от усилий не заржать в голос. Девочки шли как по болоту: каблуки (у кого были) подкашивались на неровных досках пола. Лосины блестели, а короткие юбки заставляли их двигаться с осторожностью сапёров. Но на лицах у всех читалось одно и то же выражение: торжество, достоинство и лёгкое презрение к публике, явно не способной оценить масштаб проделанной работы. Однако после появления девочек дело пошло живее. Сначала танцевали только самые смелые. Потом к ним подтянулись ещё несколько человек. Потом и остальные, видимо, решили, что сидеть у стенки — всё равно, что признать поражение. Танцпол быстро распался на две кучки: одна ближе к колонке, где дрыгались парни, другая у двери, где девочки танцевали скромнее — их движения напоминали борьбу с собственной неловкостью. Рома ходил туда-сюда, то задерживаясь в зале, то снова выглядывая на улицу. Пацаны время от времени куда-то исчезали — по двое, по одному, без всякой системы. Это ему не нравилось. Он уже начал прикидывать, не пойти ли потом вместе с Костей проверить, нет ли где поблизости тайника с алкоголем, когда увидел самого Костю, идущего быстрым шагом к клубу. — Татьяна Леонидовна идёт, — быстро сказал он. Рома на секунду замер от этой новости. — Сюда? — Сюда. Они почти одновременно шагнули в клуб, считывая обстановку. И почти сразу стало понятно, что дело плохо. Ершов сидел на лавочке у стены и выглядел как помятый торшер. Глаза у него были мутные, тело — ватное, а голова клевала то вперёд, то вбок. Он что-то бормотал себе под нос, пытался улыбаться и одновременно держаться за лавку. — Ё-моё, — тихо сказал Костя. — Ну как нарочно... Они подскочили к нему с двух сторон. Рома осторожно тронул его за плечо, Костя взял его за локоть: — Дима, давай ровно садись. — Я и так… ровно… — с глубокомысленной обидой пробормотал тот, но тут же качнулся и чуть не сполз на пол. Рома подхватил его под второе плечо. — У него ноги не держат. — Да вижу. — Идти может? Ершов в ответ что-то очень уверенно сообщил, но из этого уверенного высказывания можно было разобрать только отдельные слоги и слово «нормально». Костя быстро глянул в сторону двери. — Если потащим под руки, она нас тут и накроет. Увидит — и всё, спектакль окончен. Рома тоже посмотрел на дверь. Директриса должна прийти со стороны столовой, откуда отлично просматривается вход в клуб. Тащить — не вариант. Но где его спрятать? Дети, переговариваясь, косились в их сторону. И тут сбоку послышалось приглушённое, но очень своевременное: — Эй! Окно! Гагик, который уже всё понял без слов, стоял у стены, и показывал рукой на единственное окно с предусмотрительно распахнутыми створками. Рома сначала даже не успел возмутиться — просто молча кивнул, потому что решение было настолько дурацким, что именно поэтому выглядело единственно разумным. — Всё, — сказал Костя. — Действуем. Рома первым полез к окну. Неловко упёрся коленом в подоконник, вывернулся, чертыхнулся и всё-таки выбрался наружу. Снаружи было темно, прохладно и очень неприветливо — в самый раз для экстренной операции. — Давай его сюда! — скомандовал он. Костя с Гагиком подхватили Ершова, который в этот момент снова обрёл философское настроение и явно не понимал, почему мир так резко начал куда-то перемещаться. Его буквально передали в окно, как посылку. Угловатую и заикающуюся. Рома стиснул зубы, поймал его под мышки, осторожно вытащил из проёма, усадил у стены, привалил к ней плечом и быстро отступил назад. — Сиди тихо, — прошипел он ему почти в ухо. — Никуда не дёргайся. Ершов моргнул, попытался что-то ответить, потом кивнул с таким видом, будто всё понял. С той же степенью достоверности он мог бы пообещать построить флот. Рома тут же ухватился за низ окна, сгруппировался, быстро оттолкнулся и влез обратно, больно царапнув локтем о раму. Только он успел закрыть окно и повернуться к двери, как в клуб вошла Татьяна Леонидовна. Она не остановилась сразу, а сделала ещё несколько шагов внутрь, как будто не хотела с порога показывать, что пришла не просто так. Музыка гремела, Гагик что-то бодро орал в микрофон, кучки детей в середине зала продолжали дёргаться под ритм, но по краям уже пошла волна: заметили. Кто-то толкнул соседа локтем, кто-то резко перестал смеяться. Татьяна Леонидовна медленно обвела зал взглядом. Не рассеянно поверх голов, а внимательно, по лицам. Потом двинулась вдоль стены, подошла к группе девочек и о чём-то спросила. Он не слышал разговора, но в какой-то момент директриса повернула голову и посмотрела прямо на него. Рома почувствовал, как у него внутри всё похолодело. Он представил себе мать, которая устало спрашивает его: «Серьёзно, Ром? Ты вытащил пьяного мальчика в окно и спрятал за клубом?» Однако, она тут же снова повернулась к детям. А потом развернулась и двинулась в сторону парней. Те сразу же подобрались: кто-то улыбался, кто-то стоял с ничего не выражающим лицом, а кто-то делал вид, что увлечён танцем и не замечает присутствия взрослого. Этот разговор показался Роме длиннее. Прошло очень много долгих и напряжённых секунд, прежде чем Татьяна Леонидовна, наконец, оставила детей в покое и пошла к выходу, больше не обращая внимания ни на кого из присутствующих. *** Через десять минут Ершов уже лежал на лавке. Он растянулся почти во весь рост — вялый, размякший, с полузакрытыми глазами. Вид у него был такой, будто он был не столько пьян, сколько смертельно утомлён собственной глупостью. Он что-то бормотал себе под нос, время от времени пытался приподнять голову, но тут же сдавался и снова ронял её набок. Рома и Костя вышли из клуба, жадно вдыхая ночной воздух. Оба выглядели так, словно только что выбрались из-под обстрела и теперь пытались понять, почему им вообще повезло остаться в живых. Рома мрачно посмотрел в сторону двери и сдержанно, но очень выразительно сказал: — Сейчас заставлю всех дыхнуть. Всех. А от кого несёт вином — те у меня завтра будут приседать до посинения. Можешь называть мои методы как хочешь. Костя покосился на него, прищурился и негромко заметил: — А ведь это было наше боевое крещение. Рома не сразу понял. — Чьё ещё крещение? — Наше, — пояснил Костя. — Мы прикрыли их. А они прикрыли нас. Рома чуть сощурился. — Это ты типа про то, что они не сдали нас директрисе? — Не «типа», а не сдали. Они же не «спецназовцы», а дети. Никогда не знаешь, кто и что ляпнет с перепугу, кто захочет выслужиться, а у кого на тебя зуб. Он помолчал, потом добавил уже тише: — В этой ситуации, как ни странно, есть что-то хорошее. ЧП с Ершовым — это, конечно, отдельная история. Но в итоге мы с ними стали чуть ближе. Они поняли, что мы не бежим сразу доносить. А мы увидели, что они умеют держаться вместе и молчать, когда надо. — Да мы свою жопу прикрывали, — хмыкнул Рома. — У кого дети в деревню сбежали? — Так мы тогда могли их сдать, — улыбнулся Костя. — И не сдали. И сейчас последствия разгребли. Рома хмыкнул — всё ещё без улыбки, но уже не так зло. — Ну классно. Значит, это мы не спятили, а провели педагогическое сближение. Костя усмехнулся. — Вот именно. На доверии и общем залёте. Рома провёл ладонью по лицу и покачал головой. — Ладно. Раз уж мы вышли на такой уровень доверия, завтра устрою им сближение со здоровым образом жизни. Из динамиков в глубине клуба раздался голос Гагика. Он с гордостью сообщил, что операция «Крыса в лабиринте» прошла успешно, и, решив добить оставшихся в живых, объявил последний медляк.