Boys, boys, boys

— Господа и дамы алкоголики — налево! — скомандовал Рома. — Для вас сегодня особая оздоровительная программа. Будем приводить организм в чувство. Остальные — направо, обычная зарядка. Дети вяло расползлись на две кучки. В «алкоголики» ушли две трети парней и человек семь девочек. Рома сразу заметил Диму Ершова, который мялся сзади, явно надеясь раствориться в толпе. — Ершооов! — позвал он. — Какие люди! Как самочувствие, деточка? Голова не болит? — Нормаааально, — протянул Ершов. По рядам прокатился дружный смешок. — А чего ты там прячешься? — Рома указал на место напротив себя. — Давай на солнышко, вставай в авангард. Сегодня тебе надо за пятерых стараться. Прямо как вчера. — Да он вчера за десятерых старался, — презрительно протянула Калина. То, что она сама стояла в рядах «алкоголиков», не мешало ей смотреть на мальчишек как на плесень. — За двадца… терых! — подхватил Ворона. — Он бы и за тридцатерых смог, да снабжение подкачало! Снова раздался смех. — Так. Разговоры отставить, — резко сказал Рома. — Раз уж вы все такие взрослые, говорить с вами буду как со взрослыми. Он уже не злился. К утру вчерашний ужас успел выветриться, и теперь Рома думал только о том, как выстроить с детьми нормальные отношения: без паники, без лишнего снисхождения но и без того, чтобы они решили, что вожатые — враги. — Если кто-то хочет вылететь из лагеря — скажите сразу, мешать не буду, — произнёс он. — А я собираюсь спокойно отработать смену. Лес, деревня, магазин — только через нас с Костей. Приходите, говорим, договариваемся. Вход в клуб теперь только после теста на алкоголь. И выход, кстати, тоже. Всем всё понятно? Дети нестройно загудели. Рома покосился на Костю. Тот, как обычно, вышел с детьми на зарядку и теперь стоял между двумя группами, спокойно улыбаясь. Но за этой улыбкой чувствовалось абсолютное, непоколебимое согласие. Ощущение было непривычным, почти физическим: Рома вдруг кожей понял, что тыл у него прикрыт. Они больше не спорили о методах. Они были вместе — на одной стороне, в одной команде. Костя поднял на него взгляд, и настроение у Ромы мгновенно подскочило. По телу разлилась уверенность. — Справа — поднимаем руки вверх и опускаем вниз через стороны. Слева — приседаем. Поехали! — скомандовал он. *** Они с Васькой снова встретились в столовой. — Я буду играть собаку Жучку! — гордо заявила сестра. — А Светка не хочет, она стесняется. Белобрысая Светка, стоявшая рядом с Васькой, смущённо отвела глаза и промолчала. Рядом с Васькой выживали только самые тихие, терпеливые и бесконечно выносливые подруги. — Какую собаку? — с улыбкой спросил Рома. — Ну в сценке про режиссёра, — пояснила Светка. — Там режиссёр ставит сцену про смерть солдата. И всё ему не так. Все то плачут, то смеются. — А Жучка там откуда? — спросил Рома, вспоминая сценку. — А Гагик специально для меня её добавил, — с достоинством сказала Васька. — Сказал, у меня сценический талант. Ой, вон он идёт! Рома обернулся. Гагик действительно шёл к ним — как обычно, уверенный и довольный собой. — Василиса! — он остановился рядом. — Ну что, артистка, репетировала? Васька мгновенно изобразила Жучку: поджала руки-лапки, задрала голову и жалобно завыла, потом скорчила смешную рожицу и горестно захныкала, размазывая «слёзы» по щекам, не разжимая «лапок». — Ну всё, — рассмеялся Гагик и шутливо толкнул Рому плечом. — Настоящий вундеркинд. Сама уже половину образа придумала. Потом он чуть наклонился к Роме и тихо, чтобы слышал только он, сказал: — Леонидовна в обед уже тю-тю. Сегодня после отбоя. Жду вас. Рома кивнул, Гагик тут же снова повернулся к Ваське: — Вечером по-нормальному порепетируем. Жучку твою отполируем до блеска! Васька расплылась в широкой довольной улыбке, как будто ей уже выдали главную роль в большом театре, а не позволили погавкать в лагерной сценке. Гагик помахал ей рукой и пошёл, а она восторженно смотрела ему в спину, предвкушая вечернее веселье. Рома тоже смотрел в спину удаляющемуся Гагику с улыбкой. У него также появился повод кое-что предвкушать. *** Рома уже подходил к хоздвору, когда музыка стала различимой. Где-то впереди надрывался магнитофон: хрипел, захлёбывался басами и всё равно честно выдавал узнаваемый дискотечный репертуар. Рома услышал его ещё у столовой, свернул на звук и не прогадал. Персонал размещали в низком длинном одноэтажном строении за хоздвором. С улицы вели отдельные двери, и каждая сразу открывалась в небольшую комнату, где кто-то жил один, а кто-то делил пространство напополам с напарником. Окна были приоткрыты, в нескольких комнатах горел свет, на крыльце и возле стен уже стояли, переговариваясь, вожатые и кухонные работники — кто с кружкой, кто с сигаретой. День прошёл на удивление спокойно. После вчерашних подвигов дети держались тише обычного: то ли и правда мучились совестью, то ли просто берегли головы. За завтраком они вяло ковыряли кашу и старались лишний раз не попадаться Роме на глаза. Он решил не давить и воспользоваться редкой передышкой с умом. После завтрака спросил: — Кто хочет сходить за ягодами? Сначала на него посмотрели с недоверием. После «особой зарядки» любое предложение от вожатого, кажется, автоматически переводилось как «сейчас вас снова запрягут». Но потом оживились девочки. Оказалось, за территорией есть большой малинник, и если поторопиться, можно успеть раньше столовой — пока поварихи не вспомнили о нём и не нагрянули с вёдрами. — Только там крапива, — предупредила одна из девочек с таким видом, будто посвящала Рому в государственную тайну. — И овраг, — добавил Ворона. — Если Ершов пойдёт, его лучше сразу к сосне привязать. Чтобы не укатился. Ершов, всё ещё бледноватый после вчерашнего, поднял глаза: — Очень смешно. — Ничего, — сказал Рома. — Ершова поставим охранять овраг. Зарплату — малиной. По результатам службы можно с премией. На этот раз даже Ершов криво усмехнулся. С Костей они разделились: Рома повёл желающих в лес, а Костя остался с теми, кто предпочёл подвигам горизонтальное положение и спокойную жизнь. Шли около получаса по лесной дороге, продавленной грузовиками в две глубокие колеи. Под ногами пружинила сухая хвоя, по краям дороги густо росли папоротник и молодая ольха. Дети быстро оживились: сначала переговаривались вполголоса, потом начали спорить, кто лучше знает дорогу, кто в прошлом году набрал больше всех ягод и кто непременно свалится в овраг первым. Кто-то дёргал Рому вопросами, кто-то убегал вперёд и тут же возвращался, чтобы не потеряться. Солнечный свет падал между соснами ровными тёплыми полосами, наверху беззаботно трещали птицы, и после лагерного шума лес действовал почти как лекарство. Малинник открылся неожиданно — сразу за поворотом, недалеко от дороги. Кусты стояли плотной стеной, и ветки так гнулись под ягодами, будто сами просились в руки. После этого вся организованность закончилась. Девочки и парни с азартом ринулись в кусты, мгновенно забыв и про вчерашние драмы, и про привычные обиды друг на друга. Кто-то сразу присел на корточки и принялся обирать нижние ветки, кто-то полез в самую гущу, откуда тут же донеслось возмущённое: «Тут всё было моё!», кто-то уже выбрался обратно с красными пальцами и торжествующим видом человека, совершившего важное открытие. Рома и сам несколько раз полез в самую чащу, и даже оцарапал запястье о сухую ветку. Но дело того стоило. Ягоды были тёплые от солнца, крупные, сладкие, и удержаться, чтобы не есть прямо с куста, было невозможно. Дети возвращались довольные, унося в пакетах и кружках то, что уже устали лопать. После обеда отряд окончательно разморило. В тихий час Рома пару раз заглядывал в палаты: все были на местах. Особенно утомившиеся с утра «алкоголики» и вовсе спали так крепко, будто он гонял их всю ночь. Вечером они снова сидели в клубе, на этот раз просто болтали и играли в бильярд. Костя рассказывал о своих древних греках, удачно подбирая истории о вреде пьянства. Рома невольно подумал: он воздействовал на отряд строгостью и прямотой, а Костя — мягкостью и хитростью. И вместе это, кажется, давало неплохой эффект. Когда они вернулись в вожатскую, Рома сказал Косте: — Этому лагерю сильно не хватает дисциплины. Костя, как обычно, ответил спокойно, с лёгкой улыбкой: — Дисциплина — палка о двух концах. — В смысле? — В прямом. У нас сейчас почти безмятежная жизнь. А когда лагерь держат в ежовых рукавицах, дрючат всех подряд и без передышки. Особенно вожатых. Вообще, вожатый — работа собачья: мероприятия, дети, отчёты, планёрки. Ни минуты на себя. Мне рассказывали, в некоторых лагерях люди и не спали толком — до двух ночи сидели на совещаниях. А если кто-то начинал жаловаться, начальство отвечало: «Вы не спать сюда приехали». Так что, если подумать, «Связист» — это почти курорт. Рома раньше об этом не задумывался. Когда он сам был пионером в «Ракете», ему казалось совершенно естественным, что вожатые всё знают, всё умеют и за всё отвечают. Они существовали по другую сторону лагерной жизни — взрослые, у которых всегда есть силы, всегда готов ответ и вообще всё держится само собой. А раз взрослые, значит, обязаны справляться. — Ну да, — неохотно согласился он. — Тогда, выходит, и правда неплохо. А сейчас сам Рома грубо нарушал все возможные дисциплины. Уже у самого хоздвора он заметил знакомые лица: у нескольких открытых дверей переминались повара из столовой, в отдалении стояли Алексей с Мариной из третьего отряда и ещё пара вожатых из младшего. Рома только успел направиться к ним, как перед ним словно из-под земли вырос Гагик — выскочил из одной комнаты и моментально вцепился в него за рукав: — Ты чего один без Костика? Рома пожал плечами: — Да он в корпусе остался. Мало ли что там с детьми. — Э-э-э, так не годится, — протянул Гагик с таким видом, будто речь шла о каком-то вопиющем нарушении. — И что с ними ночью станется? Они только днём убегают, а ночью даже в туалет выходить боятся. — Да он сам сказал, что покараулит. — А ты скажи, что нечего там одному сидеть. Давай, дуй за ним. Мы без вас не начинаем. — А если он опять не пойдёт? Гагик оскалился: — Тогда закинешь на плечо и притащишь! Рома усмехнулся, покачал головой и сдался: — Ладно. Сейчас схожу.