Boys, boys, boys

На крыльце штаба, в сгущающихся сумерках, трое вожатых сбились в тесную кучку, точно заговорщики. Откуда ни возьмись налетел ветерок, и Нина поёжилась, но уходить не спешила. Алексей, привалившись плечом к перилам, достал пачку «Петра Великого» и щёлкнул зажигалкой. Огонёк на мгновение высветил его лицо: жёсткие складки у губ, усталый, но цепкий взгляд. — Будешь? — он протянул пачку Роме. Рома на секунду замешкался. Он не курил, а если и пробовал когда-то, то пару раз, тайком, за гаражами. Но сейчас, после этого собрания и давящего взгляда Татьяны Леонидовны, отказаться — значило выпасть из этого взрослого, почти мужского круга. — Давай. Он взял сигарету, прикурил от протянутой зажигалки. Табак оказался крепким, горьковатым, дым обжёг горло, но Рома удержался от кашля. Нина покосилась на обоих, усмехнулась уголком губ, но ничего не сказала — достала свои, тонкие, женские, с ментолом — «More». — Нин, — Рома выдохнул дым в сторону, чтобы не летело на неё. — У тебя ведь второй отряд? — Второй, — она удивлённо подняла бровь. — А что? — У меня там сестра. Василиса Ильина. Такая непоседливая, с косой. Ты её наверняка запомнила, дружит с беленькой такой, Светой. Нина негромко рассмеялась — смех у неё оказался низкий, бархатный, совершенно не вяжущийся с её кукольной внешностью. — Запомнила, да. Очень активная девочка. Сразу спросила, можно ли пойти в малинник за территорию и правда ли, что новый кухонный работник сбежал из тюрьмы. Говорят, здесь неподалёку исправительная колония, так они чего только не выдумают... — Это она умеет, — Рома улыбнулся. — Слушай, Нин, можно я тебя по-свойски попрошу? Вы её там не обижайте. Она, конечно, самостоятельная, но всё-таки мелкая ещё. — А если она меня обидит? — Нина прищурилась, и в её глазах снова заплясали смешинки. — Что тогда? — Тогда сразу зови меня. — Рома с серьёзным видом приложил руку к груди. — Я проведу воспитательную беседу. По всей строгости. — Уж позову! — с хитрой улыбкой пообещала Нина, затушила сигарету о перила и, кивнув обоим, направилась к своему корпусу. Алексей проводил её взглядом, потом посмотрел на Рому. — Запала тёлка на тебя, поздравляю. Кардан — что надо. Рома выдохнул дым и усмехнулся: — Да тут особо не до этого будет, как я понял. — Да, у тебя самый «весёлый» отряд. — Алексей затянулся и выпустил струйку дыма. — Вообще я хотел взять его, но Маринка упёрлась: нет, и точка. — Маринка? — переспросил Рома. — Супруга. — ответил Алексей. — Мы сюда каждый год ездим вожатыми. Своих детей пока не завели — с чужими балуемся. Но она в тот корпус — ни ногой, сам видел, что там творится. Жаль… мне было бы интересно поработать с пацанятами постарше. — Ну… — Роме хотелось как-то поддержать Алексея. — Не всё ещё потеряно. Если что — обращусь за советом. У тебя опыта всяко побольше. Алексей важно кивнул и тут же сменил тему: — А ты, выходит, Тарасов. Роман Тарасов, так? — Так, — Рома чуть насторожился. — А что? — Слухами земля полнится, — Алексей усмехнулся, но как-то невесело. — Я ведь тоже из спортивных. Слышал про тебя. Юниорская сборная области, вольная борьба. Лет пять назад на всесоюзных юношеских второе место взял, верно? Рома почувствовал, как к щекам приливает тепло. В секции он привык к тому, что его успехи обсуждают, но там это было в порядке вещей. А здесь, в летнем лагере, где он просто вожатый, неожиданная осведомлённость Алексея застала врасплох. — Третье. На республиканских. — Ну, третье тоже достойно. — кивнул Алексей. — Ладно, Тарасов, бывай. Он уже шагнул с крыльца, но вдруг, будто вспомнив о чём-то незначительном, обернулся: — Слушай, а правда, что с тобой Милькевич приехал вторым вожатым? Фамилия резанула слух. Во-первых, Рома до этой минуты и не знал Костину фамилию. Во-вторых, тон, которым Алексей её произнёс, ему не понравился. В голосе слышалось что-то вроде презрения пополам с насмешкой. Так говорят о человеке, которого не уважают, но по какой-то причине не могут оставить в покое. — Я фамилию не спрашивал. — осторожно сказал Рома. — Мы с Костей в одном корпусе. А что? — Художник? — Алексей сделал вид, что не услышал вопроса. — Рисует всё время? — Ну… кажется, рисует, — Рома нахмурился, вспоминая планшет на ремне. — А с ним что-то не так? Если есть что-то, что мне нужно знать — говори прямо. Алексей посмотрел на него долгим, ничего не выражающим взглядом. Потом хмыкнул и покачал головой: — Я, Тарасов, не баба, чтобы сплетни распускать. Будешь с ним жить — сам всё узнаешь. Наверное. Бывай, говорю. Он развернулся и зашагал прочь — спокойной, размашистой походкой. Рома остался на крыльце один. Окурок давно погас. Где-то вдалеке, у корпусов, засмеялись девчонки и тут же стихли, приструнённые, наверное, Ниной. В окнах столовой горел свет — повара готовились к ужину. Обычная лагерная возня, уютная даже. Но внутри у Ромы поселилась липкая тревога. Он думал о Косте, о странной, уклончивой манере говорить, о том, как он держится... И о том, что сказал — вернее, не сказал — Алексей. «Сам всё узнаешь». Рома глубоко вдохнул вечерний воздух и медленно пошёл к своему корпусу. *** Подойдя к корпусу, Рома заметил, что первый отряд столпился у двух широких скамеек, стоящих друг напротив друга. Те, кому не досталось места, просто окружали их плотным кольцом. Дети не шумели, а Рома, подойдя ближе и заглянув поверх голов, увидел сидящего Костю, который что-то увлечённо рассказывал подросткам. В сгущающихся сумерках его тонкий профиль казался вырезанным из камня. — …и вот, значит, Тесей, — голос у Кости звучал негромко, с ленцой, но каждое слово ложилось отчётливо. — По современным меркам он был порядочный подлец. Конечно, он убил Минотавра и освободил Афины от дани — честь ему и хвала. Но также он забрал с собой принцессу Ариадну, на которой обещал жениться по возвращению в город. Казалось бы, впереди свадьба, финал, занавес. Но нет. Доплывают они до острова Наксос, ночь, звёзды, цикады стрекочут, красота невероятная. Ариадна засыпает на берегу — устала, бедная, с дороги. И тут наш бравый герой смотрит на спящую девушку и думает… — Костя выдержал театральную паузу. — «А оно мне надо?». И зыркает на свой корабль, что стоит на якоре. По рядам прокатился смешок — еще робкий, недоверчивый, как будто дети не до конца верили, что взрослый сейчас скажет такое о герое. — Так он чё, просто свалил? — подал голос высокий парень в вытянутой футболке. — Именно так. — кивнул Костя. — Не разбудил и не попрощался. Сел на корабль и дал дёру. Девчонка просыпается с утра — ни корабля, ни жениха, ни свитка с извинениями. В возникшей тишине звонкий мальчишеский голос радостно резюмировал: — Понятно! Поматросил — и бросил! — И дальше поплыл на блядки! — донеслось следом. Отряд взорвался дружным хохотом. Девчонки визгливо хихикали, прикрывая рты ладонями, а парни хлопали друг друга по плечам. Костя не только не осадил их, но и сам широко, весело улыбнулся, словно это была лучшая шутка за день. — Так, это что ещё за разговоры! — Рома решительно раздвинул детей и быстрым шагом вошел в круг. — Фильтруйте речь. Вы в лагере, а не в подворотне. Ещё раз услышу матершину — будете весь вечер приседать. Всем отрядом. Вам ясно? Смех разом стих. Дети недовольно зашушукались, глядя на Рому как на злобного старика, который испортил классную вечеринку. Костя даже не шелохнулся. Он продолжал улыбаться, глядя на Рому с каким-то странным, почти сочувственным любопытством, и не проронил ни слова в поддержку напарника. Ни тени согласия. Пауза затянулась, становясь неуютной. Рома ждал, что Костя исправит ситуацию и подтвердит его слова, но тот лишь изящным жестом взглянул на свои наручные часы. — Ладно, — Костя легко поднялся со скамейки, стряхивая невидимую пыль с брюк. — На сегодня с греческими трагедиями закончим. Пора на ужин, а то сил на подвиги завтра не хватит. Выдвигаемся, дамы и господа. Отряд медленно потянулся в сторону столовой. Рома шел позади всех, чувствуя, как внутри ворочается глухое раздражение. Его авторитет, который он только что попытался выстроить, рассыпался под одним насмешливым взглядом человека, который, кажется, намеренно плевал против ветра. *** В столовой гудело, как в улье. Повариха — женщина-крейсер, чьи габариты и командный голос наводили на мысль об атомном ледоколе — шлёпала в тарелки картофельное пюре и венчала расплывшуюся лепёшку котлетой с методичностью конвейера. Дети расселись по местам, застучали ложками, зазвенели стаканами с компотом. Вожатые сидели за отдельным столиком у окна. Котлеты скучали на тарелках, но от злости Рома совсем не чувствовал голода. Костя сидел напротив, изящно отодвинув в сторону тарелку с синеватым пюре, и с каким-то завидным спокойствием чистил варёное яйцо. — Слушай, — Рома не выдержал, подавшись вперед и понизив голос. — Ты почему промолчал, когда я им замечание делал? Костя аккуратно снял кусочек скорлупы и поднял на Рому свои светлые, пугающе внимательные глаза. — А что я должен был сказать? Протрубить в горн и объявить внеплановую порку? — Ты должен был меня поддержать. — отчеканил Рома, чувствуя, как его лицо каменеет от гнева. — Я — взрослый, авторитет. И мы с тобой напарники. Одна команда. Если один вводит правила, второй не сидит с улыбочкой, как зритель в цирке. Ты сейчас для них «свой в доску», а я — надзиратель. Это, по-твоему, нормально? Костя тихо рассмеялся — совершенно неуместно. Он положил очищенное яйцо на край тарелки и посмотрел на Рому с выражением глубокого, почти отеческого сострадания. — Если ты не хочешь быть надзирателем, то почему ведёшь себя как надзиратель? Этот простой вопрос поставил Рому в тупик. — Потому что так нельзя. — он не знал, как ещё точнее передать то, что чувствовал. — Кто-то должен осадить их. Если сейчас не принять меры, завтра они сядут на шею. Ты этого хочешь? — Уже сели, что ли? — Костя чуть приподнял брови. — Ты за минуту успел выдать им образ врага. Поздравляю. Это талант. Ты приходишь туда, где нужен контакт, и первым делом начинаешь раздавать палки. Врываешься в их мир, как участковый на деревенскую свадьбу. Потом будешь удивляться, почему это тебя никто не любит. — Они матерились при девчонках! — Рома продолжал закипать. — И при взрослых! — Они назвали вещи своими именами. — парировал Костя. — Заметь: ты, вроде бы, не против, чтобы они матерились где-то ещё, а значит, понимаешь их потребности. — Потребности выпендриться. — отрезал Рома. — Нормальная человеческая потребность. — улыбнулся Костя. — У детей ещё не прикрытая фасадом из возраста или профессии. Ну и согласись — остроумно же было. — Да, я видел, как ты смеялся, можешь не напоминать. Мне вот что-то не было смешно. Костя вздохнул. — Ну если тебя так задело одно грубое слово в контексте античной драмы, боюсь представить, как ты планируешь выживать здесь следующие три недели. Авторитет, — он сделал паузу, слегка склонив голову набок. — Это не про то, когда сорок человек приседают по команде. Это когда тебе не нужно угрожать, чтобы тебя услышали. Но для этого нужно, чтобы тебя хотя бы... уважали за что-то, кроме бицепсов. Кровь бросилась Роме в лицо. Это было свинство — вот так упомянуть его физическую форму, будто это был какой-то недостаток. — Чем тебе мои бицепсы помешали? — процедил он. Костя опустил голову, как будто бы о чём-то размышляя, а потом поднял взгляд: — Ничем не помешали, однако, ничем пока не помогли. — он вздохнул. — Да, кстати, у тебя классные бицепсы. Извини, если прозвучало обидно. Он улыбнулся — вежливо, одними губами, — и добавил: — Насчёт меня не переживай. Я не собираюсь мешать тебе играть в прапорщика. Есть в этом какая-то брутальная, прямолинейная эстетика. Как у плакатов по охране труда на заводе: «Не стой под стрелой!», «Береги руки!», «Соблюдай дистанцию!». Всё чётко, по уставу. Но потом не обижайся на детей, что они будут обходить тебя как шкаф с надписью «Не влезай — убьёт!». Рома открыл рот, чтобы ответить что-то резкое, но Костя уже поднялся, подхватил свой поднос и, кивнув кому-то из пацанов за соседним столом, направился к выходу. Рома остался сидеть, чувствуя, как внутри всё горит от злости и странного чувства неловкости. Где-то в глубине души он осознавал, что, возможно, действительно перегнул палку. Теперь он оказался в одиночестве, в конфронтации не только с отрядом, но и с внезапно вставшим на сторону детей совожатым. И в этой ситуации неправильным было всё. Он сразу же вспомнил слова Алексея, с горечью понимая, что он рано расслабился.