Boys, boys, boys

Откуда-то издалека, будто из другого мира, доносилось звонкое птичье пение. Сначала оно слышалось едва заметно, но потом стало всё настойчивее и громче, пока наконец не вытянуло Рому из дрёмы. Он поднял руку, почесал зудящий лоб и только потом открыл глаза. Первое мгновение он смотрел перед собой совершенно бессмысленно, пытаясь понять, где он находится. В верхнюю половину окна вожатской и прямо на его кровать падали косые лучи раннего солнца, пробивавшиеся сквозь редкие сосны. Свет был тёплый и золотистый, в нём медленно плавали пылинки. Нижняя половина окна была занавешена посеревшей занавеской и плотного тюля, и от этого комната делилась надвое: сверху — ясное утро, снизу — полусонный сумрак. Рома перевёл взгляд ниже — и чуть не вздрогнул. Напротив, на своей койке у окна, сидел Костя. Уже полностью одетый, словно и не ложился вовсе: та же рубашка и брюки. На коленях у него лежал массивный блокнот, а в пальцах замер карандаш. Вид у него был собранный и сосредоточенный. Костя, тут же почувствовав на себе взгляд, поднял голову. На лице у него появилась лёгкая улыбка: — Крепко спишь. Я давно тут шарахаюсь, уже хотел тебя будить. — Сколько времени? — пробормотал Рома, всё ещё щурясь от солнца. — Уже семь тридцать. Через полчаса подъём. Успеешь умыться. — он опустил глаза в свой блокнот, а потом спохватился и добавил: — Зеркало на столе, бери, если надо побриться. Ты, наверное, не захватил. — М-м, — неопределённо отозвался Рома. Зеркала он, конечно, не захватил. Костя держался как ни в чём ни бывало, так, как будто бы между ними вчера не пробежала кошка. Они почти не говорили после перепалки в столовой. После ужина дети собрались в двух палатах, а вожатые, не сговариваясь, разошлись в разные концы корпуса. Костя к девочкам, Рома же пошёл к мальчишкам — узнать, кто чем дышит, кто любит гонять мяч, кто кидать, а кому только бы валяться на кровати и чесать языками. В целом всё прошло неплохо. В палате стоял густой вечерний шум: скрипели кровати, шуршали пакеты, кто-то переругивался из-за тумбочки, кто-то хрустел припрятанным печеньем. Несколько пацанов сдвинули две кровати и, устроившись, азартно рубились в карты. Другие облепили их плотным кольцом, давали советы, спорили и шумели так, словно на кону стоял чемпионский кубок. Никто не выступал и не матерился, нашлись желающие на футбол и теннис, а чернявый, как цыганёнок, парень с удачной фамилией Воронин, поведал, что в соседнем корпусе-близнеце, отведённом под дискотеку, даже есть бильярдный стол. — Чё, Ворона, ты шары гонять умеешь? — засмеялся долговязый парень, кажется, по фамилии Агеев. — Это тебе не в «буру» мухлевать! Ворона тут же принял горделивую позу, обмахнул себя веером из карт и важно заявил: — Я человек многих талантов. Меня в детстве мамка у циркачей купила. Просили пятьсот, сторговала за восемьсот! Все тут же охотно заржали. «Местный шут.» — подумал Рома. Он не удержался и тоже улыбнулся. Напряжение, оставшееся после столовой, потихоньку отпускало. Ему очень хотелось сгладить то гнетущее впечатление, которое он создал перед ужином. — Завтра узнаю насчёт бильярда и насчёт дискотеки, заодно уж. — пообещал он. — Фуууу. — затянул кто-то в углу, и этот звук подхватили сразу несколько пацанов. — Чего это «фу»? — не понял Рома. — Дак они девчонок стремаются. — авторитетно заявил Ворона. — Девчонки придут такие страшные, хоть святых выноси. Вон Камай у нас самый мелкий, — он кивнул в сторону тщедушного и побритого под машинку мальчишки. — Не дай бог ещё заикаться начнёт! — Да иди ты в баню... — заржал Камай. — Да ладно вам, — усмехнулся Рома. — Если что, я вас закрою грудью. Приму удар на себя. — Во-во, грудью! — тут же оживился конопатый пацан с соседней койки. — Ром, а ты правда грудными мышцами двигать умеешь? — Чего? — не понял Рома. — Ну как Шварценеггер! — мальчишка тут же прижал кулаки к своей тощей груди и начал поочерёдно дёргать ими вверх-вниз. — Тик-так, тик-так! Все разговоры моментально смолкли. Множество глаз с живейшим интересом уставились на Рому. Он фыркнул. — Специально, знаете ли, не тренировал. Но как-нибудь попробую. Не сегодня. — быстро добавил он. — Всё, цирк закончен. Через час отбой, приду проверить, как вы тут. Костя до отбоя так и просидел в палате у девчонок, откуда время от времени доносились звонкие голоса и хохот. Обустраивались ко сну они в полной тишине. Раздеваясь, Рома заметил, что его напарник старательно отводит взгляд в сторону. «Надо же, какие мы нежные». — раздражённо подумал тогда Рома, забираясь под простыню. Вообще-то это его, Рому, выставили дураком. Сперва перед детьми, а потом с глазу на глаз. Ему и полагалось молчать и дуться. Потому Костина утренняя приветливость была так удивительна. Рома поднялся, быстро натянул шорты и майку и бросил взгляд на стол, ища зеркало. На столе лежала слегка помятая соломенная шляпа с широкими полями. Нелепая и чудная. У матери была похожая, только светлая и перевязанная синей лентой с бантом. — Твоя, что ли? — он кивнул на стол. — Ну да. — ответил Костя. — А что? — Бабская. — выдал свой вердикт Рома. Он наклонился к тумбочке и пошвырялся в своей спортивной сумке, доставая пакет с бритвой, мыльницей, зубной пастой и щёткой. Потом захватил полотенце со спинки кровати и повесил его себе на плечо. — Почему бабская? — наконец, спросил Костя. — Мужики такое не носят. — повернулся к нему Рома, в который раз уже вынужденный объяснять очевидное. Костя вдруг быстро отложил блокнот, встал с кровати и взял шляпу. — Сейчас чего только не носят. А ты примерь, может быть, тебе пойдёт. — он протянул шляпу Роме, продолжая улыбаться. — Да ну, отстань... — Рома попытался отмахнуться, но Костя не убирал руку. Он смотрел выжидающе, с каким-то азартным любопытством в глазах, будто этот дурацкий головной убор был какой-то важной проверкой. Рома фыркнул, но спорить дальше показалось глупее, чем просто согласиться. Он раздраженно выхватил шляпу и водрузил её себе на голову. Мягкие поля смешно колыхнулись, закрыв половину обзора. — Ну? Доволен? — Рома картинно развел руками и скорчил мину. — Всё, теперь я стал похож на бабу. Не подскажете, как пройти на маникюр? — Не похож ты на бабу, — скептически покачал головой Костя. — Даже если на тебя платье надеть, всё равно останешься мужиком в платье. — он на мгновение замолчал и добавил почти обыденно. — Если кому и придется переодеваться бабой, то это буду я. У меня фактура подходящая. Рома стащил шляпу и положил на стол. — В смысле, придётся? — Ну, у нас какая-никакая творческая самодеятельность намечается. Будем ставить номера для концерта, все отряды готовят свои сценки. Дети обожают этот балаган: чем нелепее вожатый выглядит, тем им веселее. — Ясно. И что это, — он показал на шляпу. — Для самодеятельности? — Нет, это от солнца. — улыбнулся Костя. — Оно меня не жалует. Чуть зазеваюсь — и всё, привет, волдыри. — Аа, ты поэтому весь закупоренный ходишь? — Рома качнул головой в сторону Кости. — Угадал. Приходится как-то договариваться. — С солнцем, что ли? — уточнил Рома. — С солнцем, с людьми, с жизнью... — Костя произнес это так тихо и задумчиво, что Роме вдруг стало не по себе. Слишком много смыслов для простого утра. — Ой, ладно, философ! — Рома поспешно схватил зеркало, обрывая этот странный момент. — Пойду умоюсь, пока очередь не выстроилась. Когда он уже заканчивал, лес внезапно взорвался звуком. Из развешанных на соснах громкоговорителей ударил резкий ритм, безжалостно отсекая отдыхающих детей от утренней тишины: Boys, boys, boys! Boys, boys, boys! Дискотечный хит звучал здесь, среди деревьев, дико и вызывающе. Но Рома поймал себя на мысли, что это в сто раз лучше, чем противные царапающие слух звуки горна, которыми их будили в «Ракете». Он вдруг понял, что внутри у него разливается уверенность. Мандраж первого дня окончательно сменился азартом — он чувствовал, что теперь он точно на своём месте.