Boys, boys, boys

Рома стоял около корпуса и давил в себе желание выругаться вслух. Всё своё детство он провёл в «Ракете» — пионерском лагере, что был закреплён за заводом, где работала мать. Видная активистка Галина начала выезжать сюда на лето, когда Рома ещё едва научился ходить. Позже брала и Ваську. Вела кружок рукоделия в маленьком домике с верандой. Дома на антресолях до сих пор пылились пухлые альбомы — мать аккуратно вклеивала туда вырезки из «Работницы» и «Крестьянки», схемы макраме, аппликации, выкройки мягких игрушек, вышивку гладью и крестом. Лучшие поделки её подопечных красовались под стеклом в местном ДК: тряпичные куклы в сарафанах, панно из соломки, композиции из шишек, вышитые полотенца. «Ракета» была образцовым лагерем — большим, чистым, с почти армейским порядком и отлаженной до мелочей программой детского досуга. Длинные торжественные линейки сменялись шумными походами с гитарой у костра. «Зарницы», кружки авиамоделистов, секция вольной борьбы… Именно там, в небольшом спортзале с матами, пахнущими резиной и пылью, Рома и встретил тренера по вольной борьбе Олега Андреевича — коренастого мужика с перебитым носом и медвежьей хваткой. Тот не делал скидок на возраст, гонял до седьмого пота, но каждому мальчишке умел заглянуть в глаза так, что хотелось вытянуться по струнке и стать лучше. Со временем тренер сделался для Ромы тем человеком, на кого хотелось равняться — молчаливым, надёжным, железобетонным внутри. В «Ракете» были стройные зелёные аллеи, обсаженные стриженым кустарником и тополями. Были гипсовые пионеры с горнами и барабанами на постаментах — белые, уже тогда с отбитыми носами, но всё равно торжественные. Была большая эстрада и зрительный зал под открытым небом, были добротные двухэтажные кирпичные корпуса с просторными палатами и запахом казённого белья. Только вот завод к концу 80-х уже дышал на ладан. Сперва государство урезало госзаказ, потом потянулись задержки зарплаты — бесконечные и унизительные, когда люди стояли у касс с пустыми глазами и жёванными расчётными листками. Галина очень быстро осталась без денег, а старшеклассник Рома ещё плохо годился в добытчики. А потом грохнул СССР, и завод закрыли окончательно — без предупреждений и без выходных пособий. С территории деловито вывозили тяжёлые станки, грузили на платформы всё, что можно было продать. Из-под крыши Дома Культуры даже пропала композиция из греческих статуй — какой-то бородатый дед в окружении дев в хитонах. Поговаривали, что бывший директор Сергеев вывез их к себе на дачу и водрузил между теплиц с огурцами. Что стало с лагерем «Ракета», Рома не знал. Возможно, он сменил владельца, а может быть, просто стоял в запустении. «Связист» разительно отличался от всего, к чему привык Рома. Глядя на этот лагерь, он с трудом верил, что они с «Ракетой» вообще принадлежали к одной эпохе. Он неспешно шёл вдоль длинного одноэтажного корпуса первого отряда. Синяя краска на досках облупилась, свернувшись сухими чешуйками под палящим солнцем. Кое-где доски рассохлись настолько, что сквозь щели в полпальца толщиной, казалось, можно было разглядеть, что творится внутри. Если бы Роме показали это строение без привязки к работе, он решил бы, что перед ним сарай для сельскохозяйственных инструментов, который лет десять как забыли разобрать. Корпус стоял на отшибе лагеря, к старому асфальту со всех сторон подступали лопухи и крапива. Окна четырёх палат выходили прямо в лес: провалы стёкол глядели на стену из сосен и замшелых елей. Стоило Косте распахнуть дверь одной из палат, как в нос Роме ударил затхлый дух — смесь хлорки, которой небрежно обработали влажные матрасы, и кисловатого запаха мокрой ваты, что въелся, наверное, в самый фундамент. По бокам здания ютились вожатские комнаты, но хотя бы окна у них смотрели на лагерь. Костя по прибытии уверенно направился к правой и со скрежетом отомкнул замок, который держался на честном слове. Вожатская встретила их стенами, выкрашенными когда-то в казённый серый цвет. Теперь краска частично облупилась, придавая комнате заброшенный вид. Внутри обнаружились две скрипучие сетчатые койки, пара рассохшихся тумбочек, стулья и стол, на котором кто-то заботливо вырезал: «ПТУ не приговор. 1986 г.». На одной из стен висел пожелтевший плакат с девушкой в красном купальнике, весело улыбающейся откуда-то из позднесоветского лета. На её застывшем лице, плечах и бёдрах чернели следы охоты на комаров: размазанные кляксы с лапками и крылышками, внутри которых навсегда запеклась чужая кровь. Под потолком, в углу, сидел жирный паук-крестовик. Он раскинул свою ловчую сеть едва ли не на половину комнаты и висел в самом её центре, как настоящий хозяин этого места — неподвижный и сытый. Вторая вожатская оказалась закрыта, но Костя, недолго думая, припал к замочной скважине и тут же присвистнул: внутри царил настоящий хаос. Часть половых досок просто провалилась в подпол, и теперь оттуда торчали щепа и клочья застарелого мусора. Теперь-то до Ромы дошло, почему Татьяна Леонидовна с таким облегчением говорила про парней-вожатых. В корпусе не было никаких удобств. Сбоку от здания, под косым деревянным навесом, поросшим зеленоватым лишайником, сиротливо темнели два ряда ржавых рукомойников. Рома подошёл и машинально крутанул первый попавшийся вентиль, покрытый белым налётом окиси. Сперва из крана с недовольным шипением брызнула ржавая пыль, потом что-то в трубе заклокотало, и наконец полилась тонкая струйка ледяной, до ломоты в пальцах, воды. В жару это, может, и будет спасением, но если к ночи опустится туман и потянет сыростью от реки — умывание превратится в испытание, от которого сводит скулы. Ещё хуже дела обстояли с туалетом. К нему надо было идти через лес по узкой, едва угадываемой тропинке, петлявшей меж папоротников и трухлявых пней. Покосившееся строение, разделённое надвое грубой дощатой перегородкой, глядело на мир буквами «Ж» и «М», выведенными от руки багровой краской, издалека напоминавшей запёкшуюся кровь. Внутри — занозистые стены, чёрный провал в полу и запах — плотный, удушливый, въевшийся в дерево на десятилетия вперёд. Фонарь висел снаружи, и Рома был уверен, ночью внутри будет тьма, хоть пальцем в глаз тычь. За корпусом предсказуемо пахло мочой. Особенно сильно — справа, под окнами палат для мальчиков. Рома остановился, втянул носом затхлый воздух, пропитанный аммиаком и прелой листвой, и невесело усмехнулся своим мыслям. Картинка сложилась сама: ночью, когда лес наполняется шорохами, а путь к той древней будке становится настоящим вызовом, мальчишки просто открывают низкие окна и писают прямо «на улицу». Да и какая-нибудь девчонка, наслушавшись страшилок про чёрную руку и гроб на колёсиках, мышью пробежит в кусты, стараясь не попадаться никому на глаза. Другого выхода из этого дикого быта предусмотрено не было. Он испытал облегчение только тогда, когда вспомнил про Ваську: начиная со второго отряда детей заселили в потрёпанные, но, всё же, кирпичные корпуса с полноценными туалетами и душевыми. Заселение походило на с трудом контролируемое стихийное бедствие. Дети, вырвавшиеся из душных автобусов, ворвались в корпус с энергией проснувшегося улья. Палаты наполнились топотом, звонкими криками и хлопаньем фанерных чемоданов. Мальчишки, едва переступив порог, тут же забыли про вожатых и с гиканьем бросились занимать кровати у окон, или, наоборот, в самом тёмном углу — явно для каких-то своих, одному богу известных стратегических замыслов. Они были разными — от мелких, стриженных под ноль, до рослых, почти с него ростом, но с одинаковым выражением любопытства и настороженности во взглядах. Кто-то одет получше, в модные футболки и спортивные штаны, кто-то — в старенькие рубашки с коротким рукавом и шорты. Рома вглядывался в их лица, пытаясь определить лидеров. В первый отряд комплектовали самых старших детей — 13-14 лет, и Рома пытался предугадать, какие проблемы могут случиться. С драками он как-нибудь разберётся. Сам Рома к этому возрасту парадоксально совсем не дрался со сверстниками. Попав в 11 лет в секцию вольной борьбы, он быстро научился давать силовой отпор и оброс мышцами, так что даже хулиганы на пару классов старше подходили к нему в школе и здоровались за руку. А уж когда он начал ездить на соревнования и занял третье место на республиканском первенстве, то и вовсе оказался звездой школы и даже висел на доске почёта, несмотря на неидеальную успеваемость. За спортивные успехи в школе ему списывали тройки по русскому и литературе, а потом даже в техникум зачислили мимо экзаменов. Рома этим доверием никогда не злоупотреблял: школу не прогуливал, в техникуме подбирал «хвосты», чтобы не добавлять проблем матери. Из размышлений его вырвал Костя, который исчезал из поля зрения на какое-то время, а сейчас подошёл к Роме со своей лёгкой улыбкой. — Сейчас будет собрание у Татьяны Леонидовны, сходишь? — улыбнулся он. — А я пока за отрядом присмотрю. — Угу. — кивнул Рома. — По дорожке прямо иди, упрёшься в столовую, за столовой пройдёшь через хоздвор и увидишь зелёный домик — там штаб, кстати, с единственным телефоном на весь лагерь. — Ясно. — сказал Рома. — Ну, я пошёл. Он бодро двинулся по дорожке с проросшей между бетонными плитками травой. И столовая, и строение для работников лагеря оказались построенными из кирпича — даже персонал здесь устраивали лучше, чем подростков. А штаб и вовсе оказался милым и свежевыкрашенным зелёным домиком с белыми резными наличниками и кружевными занавесками на окнах. Рома пригляделся и увидел на подоконниках горшки с цветами. Он догадался, что это не просто штаб, а ещё и резиденция директрисы — Татьяны Леонидовны. Уж такая себя не обидит, и ремонтирует свой дом в первую очередь, а детям и так сойдёт. Рома вдруг подумал, что уже не хочет состоять с «тётей Таней» даже в призрачном родстве. *** Штаб лагеря оказался светлым и по-казённому уютным. На стенах — ламинированные плакаты по противопожарной безопасности и выцветшая карта области. На подоконнике — герани в пластиковых горшках. Стол, за которым восседала Татьяна Леонидовна, был покрыт зелёным сукном, как в сельсовете, и на этом сукне расположились папка для бумаг и стаканчик с остро отточенными карандашами. Сама директриса сейчас отчётливо напоминала классную руководительницу из тех, что не прощают ни помятого воротничка, ни опоздания на полминуты. Вожатые — по одному из каждого отряда, расселись на стульях вокруг стола. Рома оказался между Ниной и Алексеем. Нину из второго отряда он заприметил ещё у проходной, но сейчас, в тесноте кабинета, смог рассмотреть как следует. Миниатюрная, ладная, с гладко зачёсанными тёмными волосами, собранными в строгий пучок на затылке. Но строгость эта была обманчивой: из причёски выбивались непослушные пряди, а в карих глазах прыгали смешинки, когда она смотрела на кого-то, кроме Татьяны Леонидовны. Рома поймал пару таких взглядов и неловко улыбнулся в ответ. Алексей из третьего отряда был мужчиной лет тридцати, может, чуть за тридцать. Светлые, аккуратно подстриженные усики, короткая стрижка, спокойные серые глаза. Плечи — не накачанные, но явно привыкшие к нагрузке, и держал он спину так, как держат её только спортсмены или военные: без напряжения, но с той врождённой выправкой, которую ни с чем не спутаешь. Рома сразу почувствовал к нему безотчётную симпатию — чутьё на «своих» не подводило. — Итак, — Татьяна Леонидовна обвела собравшихся долгим, оценивающим взглядом. — План-сетка на смену. Она извлекла из папки стопку листов и, не вставая, ловко передала их по рядам. Каждому достался плотный, расчерченный от руки лист формата А4. Сверху значилось: «План-сетка мероприятий. 2-я смена. Июль 1995 года». Рома всмотрелся в неровные графы. Прежняя идеология испарилась, оставив после себя странный суррогат: вместо «линейки в честь пионеров-героев» значилось лаконичное «торжественное открытие», дальше шли «дискотека», «спортивные эстафеты». Также были «12 записок», «КВН», «Концерт», «Праздник Нептуна», «Родительский день» и что-то под названием «Конкурс талантов». Рядом со многими стояли знаки вопроса. Некоторые ячейки зияли пустотой. Довольно много ячеек. — Вижу, не все поняли. — Татьяна Леонидовна чуть усмехнулась, но улыбка вышла недоброй, словно она заранее знала, что ответы никому не понравятся. — Поясняю. Там, где пусто или вопросы — будем решать по ходу дела. Сценарий зависит от погоды, от того, как дети втянутся в ритм, и от того, как вы, — она сделала упор на этом «вы», — Справитесь со своими обязанностями. Ваша основная задача — находить занятия для детей. Если увижу бардак и разгильдяйство, вместо развлечений будут трудовые десанты на кухне и уборка территории. Она выдержала паузу, давая проникнуться. — Теперь организационное. Ближайший населённый пункт — деревня Алексеевка, два километра на юг. Там продуктовый магазин, привоз три раза в неделю: понедельник, среда, пятница. И я хочу сразу предупредить — пресекать любые попытки детей туда ходить. — А что, были прецеденты? — негромко спросила Нина. — Были, — отрезала Татьяна Леонидовна. — В том году двое старшаков нажрались «Агдама» и устроили потасовку в столовой. А покупают они, между прочим, не только спиртное. Она перевела взгляд на Рому, и тот почувствовал, как под этим взглядом хочется втянуть голову в плечи. — Тарасов, это я тебе в первую очередь говорю. Старший отряд — самый проблемный. Если узнаю, что твои орлы бегали в Алексеевку за сигаретами — спрошу лично с тебя. Рома хотел возразить — что значит «за сигаретами», какие сигареты, это же дети, старшим по четырнадцать лет, но слова застряли в горле. Он просто смотрел на Татьяну Леонидовну, и в голове не укладывалось: пацаны, которые ещё вчера гоняли мяч на поляне, пойдут два километра по просёлочной дороге, чтобы купить пачку «Космоса»? Или чего похуже? — Роман, ты меня слышишь? — голос начальницы стал резче. — Слышу. — выдавил он. — Принял. — Вот и славно. Все свободны. План-сетки у вас на руках, завтра жду от каждого отряда предложения по названию и девизу. Не затягивайте. Она кивком отпустила вожатых и демонстративно уткнулась в бумаги. Через пару секунд по полу заскрежетали отодвигаемые стулья.