Яо просто хочет побыть счастливым

Минцзюэ вспоминает утро и улыбается. Яо, такой разнеженный, беспомощный, едва очнувшийся ото сна, стоит перед глазами. Минцзюэ любит утренний секс со спящим партнером, когда он просыпается в процессе и обнаруживает себя используемым, удовольствие острее и ярче. Ответная реакция доставляет отдельное удовольствие, какой бы она ни была. Ему нравится и стыд, и недовольство, и беспомощность, и чистое желание, но с Яо он раньше никогда так не поступал. У Яо талант из пустого места делать проблему, что уж говорить, если есть повод. Пользоваться его состоянием Минцзюэ не хочется. Не хотелось. Он сам не может объяснить, в какой момент понял, что можно. Что Яо не будет стыдно потом и он не замучает себя мыслями, что получит столько же удовольствия, как Минцзюэ. Яо было хорошо с ним, он смущался ответа, но не хотел прекратить. Он такой отзывчивый, чувственный и открытый, Минцзюэ все еще удивляется, как ему повезло. И все еще не может поверить, насколько Яо любит и хочет быть с ним. Минцзюэ не привык, чтобы его любили так сильно и так восхищались. Немного похоже на зависимость, но Яо старается себя ограничивать. Правда, обычно не в том и слишком сильно, но Минцзюэ ценит усилия. У него были парни тягой к нездоровым отношениям, инфантильные и капризные тоже были, Яо не такой. Яо понимает, что утомляет, но его тоска по близости и семье слишком сильная. Минцзюэ не образец партнера, но тоже старается сделать что может. Хотя и в откровенном ахуе все еще. Поездка затягивается. В адресе Минцзюэ не находит нужного, но получает новую информацию. Возможно, что верную. Возможно, будет задержание. Он смотрит на время, Яо там уже, наверное, проснулся и за работой сидит. Трудоголик херов. Минцзюэ, впрочем, не может на него злиться всерьез, сам такой же. Лучше два часа в выходной, чем неделя рабочая. Ладно, съездит и домой, если Яо позволить, он от работы вовсе не оторвется, а Минцзюэ все еще хочет его разложить и кончить в нем пару раз. А самому Яо не позволить, Минцзюэ нравится, как он умоляет. Самому Яо тоже нравится. И привязать, Яо мгновенно с ума сходит, стоит его зафиксировать. Стыдно ему потом за это пиздец, но отказывать себе в удовольствии Минцзюэ не собирается. Минцзюэ приезжает в унылые трущобы из вони и мусора. Сам бы он тут не то что прятаться, близко подходить бы не стал, но люди разные. Кому-то и тут нравится. Он останавливает машину в относительно приличном месте и дальше идет пешком. Он знает, какое впечатление производит — высокий, широкоплечий, с острым тяжелым взглядом, в одежде, в которой удобно бить. Полицейского в нем узнают в половине случаев. Он идёт обманчиво мягкой походкой, прислушивается к интуиции. Грязные входы все одинаковые, но нужный он узнает, Минцзюэ уверен. Так и происходит, он сворачивает без тени сомнения, пригибается и втыкает локоть в чей-то незащищенный живот. Минус один. Еще двое кидаются к нему, подготовка так себе, Минцзюэ даже не замедляется. Четвертый держит его на мушке, надеясь неизвестно на что. Минцзюэ карьеру завершил в чемпионском статусе, скоростью реакции с ним мериться бесполезно. Итого три перелома, пять вывихов и один на входе, которому нужны наручники. Минцзюэ вызывает вторую машину, описывает ситуацию и хмыкает в ответ на замечание о самоуверенности. Их было на одного больше, чем должно, но у одного тяга к алкоголю, он вряд ли останется трезвым. Да и остальные не откажутся выпить, делать-то все равно нечего. Главное, Яо не говорить. Яо. Минцзюэ вздыхает. Пока документы оформит, пока отчет, вернется опять вечером. Минус выходной, а у Минцзюэ планы были. Хорошо хоть, утром заехал. Минцзюэ вспоминает сладкие тихие стоны, мольбы сбивчивым шепотом, собственное имя, которое Яо произносит беспомощно. Бесконечное удовольствие, которое Яо доставляет их секс. Яо не первый, конечно, чье наслаждение доставляет Минцзюэ ответное, но он особенный. Минцзюэ давно уже не чувствовал такого трепета, и своего, и партнера. Давно не был счастлив от того, как хорошо с ним другому. Яо... О, блядь, да нахер. Себе Минцзюэ может признаться, что любит. «Поешь, — пишет Минцзюэ. — Задерживаюсь. Не смей работать после шести!» Яо читает, но не отвечает. Значит, будет работать, он так делает, чтоб не врать. Простенькая хитрость, которую оба читают на раз, но позволяет не нарушать обещания. Минцзюэ прикидывает время, выходит, что в шесть он еще не закончит. Заканчивает в девятом часу. Охуеть у него выходной, конечно, второго никто не даст. Он бы ругался, но не на кого, сам выбрал поехать. Сам выбрал оставить Яо одного, он там с ума сходит. Сходит, точно. Минцзюэ ловит его в объятья, прижимает к себе, чувствует, как Яо дрожит. За него это страх или обычная его ебанизма, Минцзюэ не выясняет. Гладит по спине, бормочет хуйню на ухо. Яо успокаивается постепенно, отстраняется быстрее, чем нужно, как обычно, впрочем. Яо нужно куда больше времени, чем он себе дает. Минцзюэ иногда игнорирует его благородный порыв и обнимает подольше, но с Яо не угадаешь. — Ну чего ты опять? Я с тобой же, — Минцзюэ позволяет ему отстраниться, но за руку держит. — Это кровь, — говорит Яо без выражения. — Ты пахнешь... — Людьми я пахну, — ворчит Минцзюэ. В трущобах и впрямь знатно воняло, но он думал, выветрилось. — Работа такая. — Не только, — качает Яо головой. — Запах такой, технический. Вот блядь, Яо что, запах пороха чувствует? Ну охуеть теперь. Так-то в Минцзюэ не первый раз стреляли. — Не было ничего опасного. Съездил, задержал, допрашивал. Отчетов написал гору. — Ты так не говоришь, если не было. — Ты волнуешься. Яо поднимает глаза. Какого хера он трясется-то, чувствует что ли? В глазах тревога и какая-то обреченность, Яо собирается держать все в себе до последнего. — Ты что, знаешь, когда произошло? — Яо отворачивается. — Когда? — повторяет Минцзюэ с нажимом. — Около двух. Вот же подстава. Без десяти два Минцзюэ из машины вышел. — И не позвонил. — Ты работал. Не хотел отвлекать. Минцзюэ снова его обнимает. Яо прижимается к нему, прячет лицо на плече, сжимает его руками. — Это адреналин, — мягко говорит Минцзюэ, накрыв его голову рукой. — Задерживал одного ебаната, он выстрелил рядом со мной. Он бы не попал. — Я знаю, — Яо вздыхает судорожно. — Ты бы позвонил, если попал. — А ты почему не позвонил? — Ничего страшного не произошло, — отвечает Яо его словами и, блядь, слышать их неприятно. — Я должен справиться с тревогой самостоятельно. — Ну, отвлек бы на пару минут. Зато успокоился. Яо качает головой, трется щекой о ткань. — Я должен сам научиться. — Ты должен научиться о себе заботиться. Звонить мне, если тебе стало страшно, входит в заботу. Я же не знаю, что ты чувствуешь. — Хорошо, — сегодня Яо сдается поразительно быстро. — Лучший отдых — смена деятельности, слышал? После долгого рабочего дня я не хочу нервы твои лечить, я хочу тебя трахнуть, чтоб ты утром не встал. — Давай, — Яо вздыхает и передвигает руку чуть выше по его спине. — Мне тоже поможет. Когда он трясется и с ума сходит? Серьезно? Минцзюэ целует и да, Яо серьезен. Эта странная манера все на секс переводить его напрягает только в Яо. Яо хочет перекрыть свои чувства телесным удовольствием, как будто они от этого существовать перестанут. Ну или это его способ чувства под контроль взять, но оба варианта пиздецовые, если честно. Они не предполагают, что Яо когда-нибудь будет хорошо. — Маленький. — Мне нужно, — Яо заглядывает в глаза с мольбой и Минцзюэ сдается. Для Яо он готов достать Луну с неба, не то что затейливо трахнуть. — Все что захочешь, мой хороший, — Минцзюэ подхватывает его за бедра и поднимает. Яо кладет руки на плечи для равновесия, Минцзюэ чувствует его дрожь. — Покричишь для меня? Минцзюэ укладывает его на диван, Яо раскрывает объятия, смотрит на него доверчиво. Прижимается щекой к его ладони и целует, помогает одежду с себя снять. Минцзюэ ложится сверху, чувствует ответную дрожь, Яо его хочет. Яо нуждается в нем, в прикосновениях, в его ласках. Минцзюэ прикусывает кожу на его шее, оглаживает бока, Яо сдавленно вздыхает. Ох блядь, от него все еще несет говном и потом. — Я в душ, — сообщает Минцзюэ. Смотрит ему в глаза. — Быстро. Яо хочет что-то сказать и чихает. Пафос момента потерян, Минцзюэ фыркает и целует его в нос. Яо краснеет. Его богатая фантазия по большей части радует, но не всегда. Что он придумал опять. Минцзюэ касается губами его губ и скатывается, если постараться, успеет за пять минут. И одежду в стиралку забросить. Успевает. Яо как раз сжимает в руке покрывало, когда Минцзюэ выходит в каплях воды и полотенце на бедрах. На Яо снова штаны и, судя по лицу, он вновь не уверен, что делать. Минцзюэ толкает его спиной на кровать, ложится сверху и целует, не дает времени думать. Яо отвечает и как будто успокаивается. Не сразу, но Минцзюэ понимает, что Яо следы на его теле искал. — Хороший мой, — Минцзюэ переворачивается и кладет его на себя. — Видишь, нет ничего? Я бы сказал. — Ты не всегда говоришь, — Яо хмурится, Минцзюэ мнет его ягодицы. — Чтобы не беспокоить, я знаю. — Не работает, раз ты узнал. Яо выдыхает прерывисто и собирает капли воды с его шеи. Спускается ниже, осторожно прихватывает его кожу зубами. Минцзюэ урчит одобрительно, первые ласки Яо всегда даются с некоторым усилием, нужно подбадривать. Это потом, когда он уже забудется в удовольствии, Минцзюэ разрешит себе голову потерять. Яо учится быстро, но все еще легко отступает. Минцзюэ сжимает волосы на его затылке, Яо стонет от удовольствия. Минцзюэ заставляет его поднять голову, смотрит в его затуманенные желанием глаза, видит следы на его шее. Вот же блядство, а он думал, несильно куснул. — Хочу тебя, — выдыхает Яо. — Я весь твой, — Минцзюэ раскидывает руки. — Садись. Яо и впрямь садится. Он все еще не любит открытые позы, ему нужен тесный контакт, но он знает, что Минцзюэ любит смотреть. Если бы не чувства и не долгая работа Минцзюэ над его уверенностью в собственной привлекательности, ни хера бы он не согласился верхом. Минцзюэ избавляет его от одежды и ласкает сзади. Яо отзывчивый, он почти сразу подставляется и подается вперед, оперевшись на руки, ловит его взгляд и смущается. Все еще смущается, несмотря на все, что Минцзюэ с ним делал! — Мой сладкий, как же мне повезло, — Минцзюэ ласкает его пальцами, Яо запрокидывает голову и дрожит. — Вот так, не сдерживайся. Яо что-то шепчет. Минцзюэ целует его, не может удержаться. Яо разрывает поцелуй и выпрямляется с трудом, вручает презерватив дрожащей рукой. На это он еще не готов, Минцзюэ каждый такой жест веселит. Он подводит Яо за бедра, позволяет ему самому выбрать скорость. Яо опускается и стонет от удовольствия, вздрагивает и приподнимается рефлекторно, Минцзюэ сжимает его и не дает, вынуждая Яо мотать головой и вцепиться в его руки. Иногда Минцзюэ позволяет ему руководить, но сегодня хочется по-другому. Яо опускается до конца и дышит ртом. Ему хорошо, Минцзюэ знает, от удовольствия кружится голова и перед глазами все расплывается. Яо начинает двигаться и забывает обо всем, и Минцзюэ забывает, остаются только глубокие толчки, тихие стоны и дрожь. Потом, позже, когда обессиленный Яо всхлипывает на его плече, Минцзюэ гладит его по спине и мысленно возвращается назад на несколько месяцев. Яо почти всегда настаивает на сексе, когда ему плохо, часто ему удается заставить Минцзюэ. — Маленький, — рука Минцзюэ скользит выше и ложится на шею. Вторая лежит на пояснице Яо, он так и не сменил позы. — М-м? — Яо растекается по нему, по телу все еще проходят волны дрожи. Минцзюэ нравится, когда он такой. — Хороший мой. — Яо издает звук, полный удовольствия и смущения. — Мой драгоценный а-Яо. Яо вздрагивает от смущения. Не говорит, да и что он может сказать? — Любишь меня? — Люблю, — шепотом выдыхает Яо. Он не делает ни малейшей попытки пошевелиться, словно ему важно быть вместе вот так — голым, мокрым, затраханным, со следами на нежной коже, прижимающимся всем телом. Всем телом, мысленно повторяет Минцзюэ. В те моменты, когда Яо нужно, он тоже всем телом льнет. Минцзюэ уже знает, что Яо нужны его принятие и поддержка, но предлагать себя в обмен на… — Минцзюэ? — Все хорошо, — Минцзюэ ласкает его шею. — Я с тобой. Дыхание Яо меняется, он снова встревожен. Что ж за чувствительное создание он выбрал, откуда, блядь, эта проницательность сверхъестественная. Пожалуй, Минцзюэ больше нравится его мнительность, чем вот это. Яо не двигается, но по его дыханию, по возвращающемуся напряжению Минцзюэ понимает, что он снова думает. И вот прямо сейчас у него есть основания. Минцзюэ набрасывает покрывало на них обоих. — Ты прав, — он чуть сильнее надавливает Яо на шею, удерживая на месте. — Мне не нравится, что я заметил. Раньше Яо бы сжался как от удара и промолчал. Может, попросил прощения позже. Теперь тоже вздрагивает. — Мне нужно тебя чувствовать. Минцзюэ вспоминает, что с некоторых пор Яо именует их секс близостью, и называет себя долбоебом. Это он к сексу все сводит, Яо не знает другого способа. Ему просто нужны ответные чувства, а Минцзюэ всегда дает ответ действием. Если тут у кого есть проблемы, это не Яо. — Я понял, — Минцзюэ гладит его по голове. — Теперь лучше? — Минцзюэ? — Мой косяк, исправлюсь. — Яо тихо вздыхает. — Спи. ***  Минцзюэ просыпается среди ночи. Открывает глаза, смотрит в темноту, чувствует, как Яо прижимается к боку. — Четыре двадцать, — говорит он. — Ты рано сегодня. — Это ничего не значит, — голос у Яо совершенно не сонный. — Просто не спится. — Просто ты даже воду не пьешь. — Мешаю тебе? — интонация вопросительная, но это не вопрос, Минцзюэ знает. — Я найду способ. — Нет. — Хватит с него истерик. — Не найдешь. Будем секс использовать, пока не поможет. Яо молчит. Минцзюэ без труда выстраивает логическую цепочку от его первого изменившегося дыхания до признания своей ошибки, научился уже. Яо привычно находит причину в себе и решение выбирает, исходя из комфорта Минцзюэ. Решений обычно много и все Минцзюэ не нравятся, но Яо не спрашивает. Спрашивает, но потом. Или о тех, что не собирается применять. Минцзюэ крепче сжимает его плечо. Когда нуждается в нем, Яо спит на его плече, под рукой, почти не двигаясь. Когда потребность не так сильна, прижимается спиной или боком, старается не мешать. Минцзюэ обычно фыркает мысленно, Яо все равно придвигается к нему во сне, как бы ни лег. Он не имеет ничего против, но Яо все еще болезненно воспринимает факт потребности. Не саму потребность, а то, что она мешает Минцзюэ спать как привык. Его самооценка с места не сдвинулась. — Мне правда нужно. Это плохо? — Да. Но это... — Минцзюэ осекается, с Яо обычные формулировки не подойдут.   — Я... Ты думаешь, я... — Яо сам останавливается, вздрагивает и задерживает дыхание. Он пришел к тому же выводу, что и Минцзюэ сначала, но, в отличие от него, вторую часть проблемы не видит. И, в отличие от Минцзюэ, ему все еще невыносимо стыдно. — Нет, я не думаю, — говорит Минцзюэ резче, чем собирался. Нельзя дать Яо поверить. — И ты не смей. Тебе другое нужно, а я не умею. Яо отодвигается. Минцзюэ чертыхается и переворачивается на бок, прижимает его к себе. Яо сопротивляется, но силы неравны. — Я не думаю, что ты телом расплачиваешься. Помнишь, тебе помогало плечи сжимать? И когда я обнимал крепко-крепко. Это называется заземление. Тебе нужно тело почувствовать, яркие ощущения. Секс тут не главное. — Но мы... — Я, — рычит Минцзюэ. — Я тебя научил, что должен быть секс. А ты всегда верил, что я без него тебя брошу. — Я уже не думаю, что бросишь, — тихо говорит Яо. — Но поддержать можно и одетым, а мне… — Это не одно и то же, — перебивает Минцзюэ. Яо тактильный невероятно, ему без телесного контакта по-настоящему плохо. Минцзюэ понимает, что это означает, Яо никто не любил так давно, что он любви вовсе не помнит, одна тоска и осталась. Ему хочется ответа, он боится и ищет тепла, ему нужен не акт, а прелюдия. А Минцзюэ мог бы и раньше понять, что Яо просит в единственной доступной для него форме. — Маленький, вот это тебе нужно, — Минцзюэ ловит его руку и целует ладонь и запястье. — Тебя нужно ласкать, беречь и заботиться. Любить тебя нужно всего, от кончиков пальцев до твоей дурной головы. Целовать, пока не задохнешься. Обнимать, чтобы ты успокоился. Я еблан, что не понял. Яо замирает в его руках. Минцзюэ обнимает его еще крепче, целует волосы, пока он снова дышать не начнет. Яо обнимает его в ответ. — Минцзюэ? — Я с тобой. — Яо дышит прерывисто, сжимает руки в кулаки. Не плачет, хотя Минцзюэ бы не удивился, после того, что устроил. — Я здесь. Мы вместе, помнишь? Мы со всем справимся. Неизвестно, что именно действует, но Яо постепенно расслабляется. Минцзюэ гладит его по спине, ждет, пока Яо не успокоится настолько, чтобы причину своей бессонницы обсудить. Но Яо молчит, а Минцзюэ надоедает ждать и он спрашивает прямо. Плюс их годовой мозгоебли — можно спрашивать Яо прямо практичеки обо всем. — Нет, — сипит Яо и откашливается. — Я ни о чем не думал, просто не спится. Я часто ночью не сплю. «Блядь, — артикулирует Минцзюэ. — Блядский день, что за нахер!» Выходит, он своего котенка сам накрутил, а потом еще и носом натыкал. — Прости, маленький. Прости. — Мы выяснили, что… Это же важно? — Ты важнее. — Минцзюэ касается губами его переносицы. — Будешь знать, что я тоже иногда ошибаюсь. Яо качает головой. — Неважно. Пока ты со мной, неважно. Только… можно ты тоже не будешь ничего скрывать? Я знаю, ты заботишься, но не нужно. — Ты с ума сойдешь, — честно говорит Минцзюэ. — Уверен? — Иногда мне кажется, что схожу. — У меня на работе есть душ и смена одежды, — Минцзюэ понимает о чем он. — Хорошо. Давно у тебя бессонница? — С детского дома. С первого. Там было, — Яо осекается. — Не плохо, ничего опасного. — Ничего опасного, как же. Настолько неопасно, что спустя полжизни он спать не может. Минцзюэ укладывает его на плечо и закутывает в одеяло. — Когда мама была в больнице, я спать не мог. У нас был хороший дом, дверь в комнату запиралась, но все равно было страшно. Нельзя было плакать, мама просила не плакать, я забирался… Минцзюэ? — Ты со мной, маленький. Тебя больше никто не тронет. Это не глупость, это ебанизма — хотеть защитить Яо в его прошлом, чтобы в настоящем ему не было страшно, Минцзюэ знает. Мозгом. А сердцем хочется закутать его в одеяло, принести все сладости мира и беречь как самое дорогое сокровище, чтобы больше ему никогда не было больно. И всех уебков, которые его расстраивали, стереть. — Я знаю, — Яо осторожно высовывается из одеяла. — Я уже даже крыс не боюсь, ты тоже можешь за меня не переживать. Еще и крысы. Минцзюэ редко узнает столько подробностей сразу. — Ты где в большом городе крыс нашел? — Мы переезжали несколько раз, мама искала работу. Мы сначала в таком красивом месте жили, там детская площадка была. Я катался с горки, а мама меня ловила внизу. Мне года два было. Весной деревья цвели, вишни или сливы, не знаю. Я ловил лепестки и мечтал, как сплету маме накидку из лепестков и она будет самая красивая. Все станут оборачиваться и на нее смотреть. На нее и без накидки смотрели. У меня нет ни одной ее фотографии. — Я поищу. — Что ты делаешь, чтобы спать? — Устаю, — коротко сообщает Минцзюэ. — Не твой способ. Яо прячется в одеяло. — Ты говорил, что Хуайсану в детстве сказки читал. — Да я уже толком не помню. Он был кровожадным парнем, — вздыхает Минцзюэ, сдаваясь. — Тебе не будут сниться кошмары? У тебя нервная организация тонкая. Яо некоторое время молчит. Минцзюэ склонен трактовать молчание как недоверчивое. — Могут быть кошмары от сказок? Они же ненастоящие. — Хуайсану не говори. Он уверен, что отсутствие встреч с призраками не доказывает отсутствия призраков. Австралию мы тоже не видели. — Не буду, — Яо прижимается к нему в своем одеяльном коконе. — Расскажешь свою любимую? — Мое любимое — уголовный кодекс, — Минцзюэ целует его в макушку. — Но я что-нибудь вспомню.  *** Минцзюэ в кои-то веки просыпается первым. Яо тихо спит на его плече, прикрыв голову одеялом, Минцзюэ умиляется пару минут. Яо красивый даже когда спит. Черты лица тонкие, переносица высокая, ресницы длинные и густые. У Минцзюэ были и покрасивее, его внешностью не удивишь, но у Яо есть свое особенное обаяние. А у Минцзюэ — чувства, понятно. Не то чтобы он объективен, но тут и не кастинг. А еще Яо не дает себя рассмотреть. Смущение это или самооценка, но любоваться своим подросшим котенком Минцзюэ может только, если тот не понимает, что на него смотрят. Судя по свету, утро не раннее. А судя по Яо, он вчера нихуево понервничал, никогда в постели не спит до обеда. Яо не Хуайсан, в восемь утра уже трудится, даже если на дворе воскресенье. Минцзюэ испытывает нечто, подозрительно похожее на чувство вины. Яо вздыхает и прижимается к нему крепче, словно чувствует что-то. Минцзюэ касается его щеки, отводит от лица край одеяла. Яо как будто осунулся, под глазами залегли тени, хочется его обнять и накормить. А потом накормить снова. — Минцзюэ? — зовет Яо сквозь сон. — Здесь я, — Минцзюэ сжимает его плечи под одеялом. — Все хорошо. Сколько раз он звал? И сколько Минцзюэ не слышал? — Да ну нахер, — вслух решает Минцзюэ. — Ебись оно это все нежное. Лучше я тебя завтраком накормлю. Минцзюэ тянется за телефоном и некоторое время бездумно листает приложение. Яо тихо лежит под своим одеялом, солнце светит, воскресенье, Минцзюэ чувствует, что сам начинает задремывать. Не то чтобы у него были планы, впрочем, спокойный расслабленный Яо нравится ему больше, чем что угодно. Интересно, удастся впихнуть в него что-то мясное? Яо привык есть немного и, в основном, растительные белки, яйца для него уже признак роскоши. Не то чтобы он мясо не любит, скорее, все еще не может привыкнуть. Минцзюэ, конечно, следит за содержимым холодильника и соевых сосисок там давно не было, но чем Яо питается самостоятельно, остается его тайной. Хотя он и подрос. Вес только скачет, Яо слишком часто нервничает. — Уже день? — Яо сонно вздыхает. — Тебе надо куда-то? — К тебе, — Яо издает мягкий смешок. — Завтрак? — Я заказал. Ты съешь все. Все за один раз, — поправляется Минцзюэ, потому что Яо каждый раз норовит оставить на вечер. — Выспался? Яо тянет свое нежное расслабленное «угу», немного вытаскивает из-под оделяла руку и кладет ему на грудь. Ему хорошо, он спокоен, Минцзюэ обнимает его удобнее и чувствует, что он, пожалуй, счастлив. Они оба счастливы. — Знаешь, я тут подумал. — Это моя фраза, — Яо фыркает по-кошачьи. — Давай ее мне оставим? — Не передергивай, — Минцзюэ набрасывает край одеяла ему на голову и слушает тихий смех. — Как ты я никогда в жизни не смогу думать. Яо издает странный звук. Потом еще раз. — За это я тебя тоже люблю. Давай не будем сегодня ни о чем говорить? Минцзюэ вздыхает и ворчит что-то в знак согласия. Отказывать Яо он не любит и обычно не может, хорошо, что сам Яо об этом не знает. Плохо, что все остальные в курсе. Воскресный день проходит как обычно. Они завтракают, некоторое время проводят на диване перед телевизором, который ни один из них не смотрит, потом Яо встряхивается и решает наводить порядок. Минцзюэ ему не препятствует, но и не помогает, в его мире убираться достаточно один раз в месяц. Убеждения Яо ему не мешают, раз уж тот хочет, пусть делает что сочтет нужным. Минцзюэ согласен стиралку загрузить, это недолго, да посуду мыть каждый день. Правда, с появлением Яо квартира стала уютнее, тут не поспоришь, но вносить свою лепту Минцзюэ все еще не готов. К вечеру Яо устает, но не сдается, Минцзюэ ловит его за руку и усаживает на диван рядом с собой. Яо сопротивляется, но недолго, позволяет себя обнять и кладет голову ему на плечо. Минцзюэ чмокает его в макушку. — Я не закончил, — освободиться Яо не пробует, но говорить ему никто не мешает. — М-м? И что именно ты хочешь доделать? Яо начинает пару раз, но сам понимает, что аргумент прозвучит неубедительно. Он сопит недовольно, но соглашается отдохнуть. Минцзюэ трется щекой о его волосы. — Ты говорил, у тебя были кубки. — У нас вечер воспоминаний? — Минцзюэ хмыкает. — А ты о себе расскажешь? — Яо молчит, надеясь, что Минцзюэ не станет спрашивать. К своему обещанию не врать Яо относится очень серьезно. — Были. Я их раздал в музеи, оставил пару медалей. Всю жизнь спортом занимался, родители отдали в спортивную школу, чтобы дисциплину привить и направить энергию в нужное русло. Я был активным ребенком. — Как Хуайсан? — Хуайсан был истеричкой, не способной вынести двух минут спокойствия. Я всегда мог найти себе занятие, но часто силы переоценивал. Им надоело, а у меня оказались способности, так что я остался. Нравилось мне все это. До сих пор помню, как выхожу на поединок и трибуны смолкают. Мой взгляд было тяжело выдержать. Потом уже, когда из юниоров вышел, стало поинтереснее, там люди опытные. Ну и международные соревнования тоже, там нервные не доходят. — Ты ездил на международные соревнования? — Я их выигрывал. Минццзюэ фыркает. Похвастаться очень хочется, хоть это и глупо. — Можно твои выступления посмотреть? — Можно даже медали потрогать, — смеется Минцзюэ. — Хорошее было время, но я по нему не скучаю. — Почему? Травмы? — Травмы, режим, допинг-пробы, отсутствие личной жизни, шпионаж и диверсии от соперников, — с каждым словом Яо напрягается. — Да расслабься, не так все ужасно. Просто звучит как пиздец. Яо ворчит, что не видит особенной разницы. Минцзюэ смеется и чмокает его в нос. — Но ты стал полицейским. Если твоя карьера была успешной… — Моя карьера закончилась золотой медалью, я выиграл все, что мог. — Это же хорошо? — Хорошо, но скучно. Еще рост продолжался, мне бы пришлось весовую категорию менять, а это нудно. Да и скучно тоже, мы в сборной из интереса категории не соблюдали, я понял, что могу всех победить даже с разницей. Тренером я быть никогда не хотел, что бы я делал? Торговал еблом на благотворительных сходках? Ездил к детям с рассказами? — Звучит не так плохо. — Я бы сдох через год. А в полиции нет результата, это процесс. Общественный порядок нельзя восстановить навсегда, да и с противниками тут получше. Знал бы ты, сколько мне прилетало, пока научился не пропускать! — Даже думать не хочу, — Яо передергивает плечами. — И ты не жалел? — Ни секунды. Есть, правда, риск сделать карьеру, но с этим я борюсь как могу. Не хочу становиться начальником, — Минцзюэ перебирает пряди волос Яо, кажется, тот шампунь сменил. Хуайсан приложил руку? — Сидеть в кабинете, заниматься интеллектуальным трудом, ездить по совещаниям, указания раздавать. Представляешь меня раздающим ценные указания? — Тебе бы пошло. Минцзюэ фыркает. В Яо проснулась ирония, теперь не всегда понятно, комплимент это или подъебка. — А ты? Что расскажешь? — Мне не о чем рассказать, — Яо трется щекой о его плечо и закрывает глаза. — Тогда я тебя спрошу, — Минцзюэ целует его в макушку. — Ты долго их собираешься отращивать? Волосы? — Не знаю, наверное, до плеч. — Мне нравится ниже, — не то чтобы у всех, каждому по-своему идет, но Минцзюэ не уточняет. — Ну, значит, ниже. — А если бы я сказал, что до жопы? — Яо приподнимается и смотрит с любопытством. — Проехали. — Что плохого в том, что я хочу тебе нравиться? — Хм, дай подумать. Отсутствие своего мнения? — Это неважно, — Яо снова ложится ему на плечо. — Мне все равно, как стричься, почему бы не так, как ты хочешь? — Потому что ты боишься мне отказать? Пиздец как боится, Минцзюэ знает об этом прекрасно. Яо старается этого не показывать, но страх разочаровать или хоть как-то задеть в нем почти не утих. Яо все еще считает, что Минцзюэ с ним должно быть абсолютно комфортно. — Я не боюсь, просто так получается. Мы почти никогда не расходились в принципиальных вещах. — Это в каких, например? — в деньгах, вспоминает Минцзюэ. Яо всегда болезненно воспринимает вопрос денег. Правда, Минцзюэ и там смог его продавить. — Ты ел фисташки вместо макадамии. — Потому что фисташки мне тоже понравились, — примирительно говорит Яо. — И потому, что не хотел мне напоминать. — Это было один раз. — Это полгода тянулось, пока я не вспомнил. — Яо издает звуки согласия. — Ты не соглашайся со мной хоть иногда. — Я возражаю, ты просто не помнишь. Но ты добрый, внимательный и заботливый, это не нужно. Он? Заботливый и добрый? Минцзюэ хмыкает. — Лесть на меня не действует. Но мне было бы гораздо спокойней, если бы ты не был таким идеальным. Яо некоторое время молчит. Думает над его словами, ясное дело. Сейчас придумает что-нибудь. Минцзюэ не собирался предъявлять прям сегодня, но вопрос давно зрел. — Это плохо? То, что я хочу, чтобы тебе было со мной хорошо, плохо? — Нам вместе должно быть хорошо. Вместе, — веско повторяет Минзюэ. — Ты ничем не жертвуешь ради меня, я перестаю бояться, что заставляю. — Это из-за волос или из-за уборки? — Это из-за всего. — Я не жертвую. Мне правда с тобой хорошо и ты действительно внимательный и заботливый. Но если хочешь, я попробую быть капризным. — Ты? — Минцзюэ двигает плечом и подозрительно смотрит Яо в глаза. — Капризным? Ты стесняешься зефир попросить. Яо вздыхает. Смотрит с сомнением. — Отказывать в близости? — Минцзюэ издает смешок. — Новый телефон попросить? — Слово «попросить» уже говорит о провале затеи. Яо садится, но за руку его держит. — Это так выглядит? Словно я уступаю, боюсь и чем-то жертвую? — А есть варианты? Яо отводит взгляд и покусывает губу. Минцзюэ не останавливает, эта дурная привычка у Яо проявляется всегда, когда он думает. Пока что думает он по делу. — Я не считаю, что уступаю тебе и боюсь, — он слегка выделяет первое слово. — Но если ты так говоришь… Я подумаю. — И над тем, чтобы возражать, тоже подумай. — Мне нетрудно изменить привычки. Ради тебя, — Яо ведет плечом и застенчиво улыбается. — Это просто волосы и просто фисташки? Блядь, Яо, — Минцзюэ тянет его к себе. — А где то, что ты не изменишь? — Я подумаю, — шепчет Яо ему в плечо. Что он подумает, Минцзюэ не сомневается. Еще бы он процессом делился. *** Минцзюэ смотрит на документы. Документы понятнее не становятся. Им нужна консультация. — Отдел по борьбе с экономическими преступлениями, — вздыхает Чэнь Ши. — Надо оформлять заявку. Опять они своего зануду пришлют. — Могут и того, в шелковом галстуке, — говорит Линь Тянь. — Опять будет звать тебя на свидание. Чэнь Ши передергивает. — Всего неделя ожидания и узнаем. Может, у них все еще Бабка работает? — Не, ее на пенсию проводили в этом году. Линь Тянь не избежал участи иметь странных поклонниц, но теперь вроде как был в безопасности. Пока. — Есть другой способ, — Минцзюэ бросает взгляд на часы, хотя время и так знает. — Я пригласил консультанта, основное он нам объяснит. Если понадобится, пригласим еще кого-нибудь, хотя сомневаюсь, что понадобится. Яо заходит очень вежливо и кланяется буквально каждому присутствующему. Даже Минцзюэ порывается, но он вовремя останавливает. Лин Тянь и Чэнь Ши смотрят на него так внимательно, что тут бы смутился и кто-то побойчее Мэн Яо. Но Яо просто… вежливо улыбается? Здоровается еще раз, представляется все так же вежливо, выражает надежду быть полезным. Чэнь Ши улыбается так же вежливо и переводит взгляд на Минцзюэ. — Да, это мой консультант, — ворчливо отзывается Минцзюэ. — Свои ебучие вопросы зададите мне и после его ухода. Яо, за мной. Яо послушно идет за ним в кабинет, Минцзюэ сжимает его руку на секунду и ловит благодарный взгляд. Вся бездна волнения Яо выражается в подрагивающих уголках губ и похолодевших руках. Минцзюэ в который раз поражается его самоконтролю.   В кабинете, разумеется, никто не дает им оставаться наедине. Приходят все, кто связан с делом, Яо внимательно читает документы и задает вопросы. Минцзюэ кивает сам себе, идея была хорошая, Яо быстро понял задачу и времени не теряет. Наверняка хочет все сделать идеально, такого перфекциониста еще поискать. — Вот, видишь? — Яо указывает на строчку в распечатке. — Представительские расходы. Арендуют автомобили через фирму в Сянгане. На него смотрят выжидающе. Минцзюэ поднимает брови, услышав знакомое название. — И зачем их в Сянгане арендовать? — спрашивает Лин Тянь. — Там дороже, — Минцзюэ наклоняет голову. — Посредники, разница курса, подставные фирмы. Кто-то у нас сильно жадный. — И не очень умный, — вставляет Яо. — Это привлекает внимание, странно, что раньше никто не заметил. Это же классический способ. — Ухода от налогов? — Яо мнется, не зная, как отвечать. — Финансовых преступлений, — говорит Минцзюэ. — А ты бы как сделал? — Я бы кейтеринг заказывал. Несколько сотен сотрудников, ежедневно, плюс двадцать процентов на каждый заказ. — Минцзюэ смотрит на него с интересом. — Чай, кофе, сладости, туалетная бумага. — Деньги сложнее вывести, — замечает Чэнь Ши, не чуждая духу афер и мошенничества. Яо опускает голову. — Подожди, пока он диплом получит, — усмехается Минцзюэ. — У вас разница в практике десять лет. Чэнь Ши делает большие глаза. Минцзюэ гладит Яо по голове и указывает на следующую строчку. Чрез пару часов картина Минцзюэ в целом ясна. И за что убили скромного чиновника, и причем бедная старушка, и как связаны одна уважаемая компания с одним благородным семейством. Никто ему, конечно, дело раскрутить не даст, но он и не рассчитывал. Не его уровень. Яо прощается со всеми довольно долго и уходит, заглянув в глаза. Минцзюэ обещает не задерживаться, но они оба знают, что может и не получиться. — Капитан Не, кто этот милый мальчик? — Чэнь Ши улыбается так, что всем понятен ее интерес. — Мы встречаемся. Лин Тянь закатывает глаза. Чэнь Ши смотрит с укоризной. До Лань Сиченя ей далеко, так что Минцзюэ не реагирует. — Вы же знаете, какая сейчас молодежь. Такие чувствительные, такие ранимые! Ему нужна чуткая женщина, что сможет о нем позаботиться. Лин Тянь ржет, не скрываясь. Минцзюэ смотрит на нее недолго, но выразительно. — Даже не думай ничего выяснять. — Но он же!.. — Чэнь Ши округляет глаза. — Капитан, он просто мечта! Вы его пальцы видели? А как он наклонялся? — Мне повторить? — Вам вовсе необязательно так его защищать, наша цзецзе знает меру. — Эй! Я старше тебя всего-то на месяц! Капитан, ну правда! — Мэн Яо — мой парень, — вздыхает Минцзюэ. — Да ну нет, капитан, он нормальный. Лин Тянь кивает столь яростно, что Минцзюэ задумывается. — Он как все мои парни. Его наперебой заверяют, что нет. Мэн Яо вежливый и воспитанный, он не перебивает и не привлекает внимания. Мэн Яо одет в дешевые вещи, если не считать куртку. Чистые, аккуратные, но дешевые, это заметно (Минцзюэ отмечает на будущее, не хочется, чтобы Яо производил впечатление бедняка, даже если это его подчиненные). Мэн Яо спокойный и собранный, он работал несколько часов и не капризничал, не просился выйти, не лез к Минцзюэ и даже в телефон не смотрел. Мэн Яо умный. На этом месте Минцзюэ хмыкает, а потом и в голос хохочет. Аргумент о совместном проживании не принимается, потому что Минцзюэ не ставит телефон на беззвучный и высыпается. Яо это все повеселит, когда-нибудь потом. Когда он сможет дыхание рядом с ним не задерживать. Домой он возвращается почти вовремя. Яо встречает его в прихожей, неуверенно улыбаясь. — Ты очень помог, маленький, — Минцзюэ раскрывает руки ему навстречу, Яо ныряет в объятья и зарывается лицом в толстовку. — Спасибо. — Надеюсь, не показался слишком самоуверенным. Я всего лишь студент. Минцзюэ решает, что Яо ни к чему знать про дискуссию. Вряд ли он сочтет слова Чэнь Ши комплиментом. — Все в порядке, ты произвел хорошее впечатление. Будем тебя еще приглашать. — Это вовсе необязательно, — быстро говорит Яо. — То есть… Минцзюэ отстраняет его и смотрит в лицо. Яо смущен и, пожалуй, стыдится внимания, но в целом все как обычно. Разве что дрожит от волнения. — Что опять? — У меня действительно нет диплома. Мой опыт весьма скромен, я могу ошибиться. — Ты же не думаешь, что я тебе на слово верю? Твои слова — часть информации, будем проверять их как все версии. Мы так всегда делаем. Яо выдыхает и расслабляется, льнет к нему. Минцзюэ помнит про тактильность, но это же не оно? Яо уже успокоился, ему просто хочется секса. Они оба молодые, Яо попробовал многое, он легко возбуждается и хочет доставлять удовольствие, почему нет? Минцзюэ решает, что сегодня Яо заслужил кое-что особенное. Запускает руку под его домашнюю футболку, гладит по мокрым после душа волосам и ловит ответную дрожь. Яо все еще маленький, его удобно ласкать, сжимать отросшие волосы и трогать второй рукой. Минцзюэ сдергивает с него футболку и наслаждается смущением. Соски уже стоят, Минцзюэ бедром чувствует его возбуждение. Яо краснеет медленно, отворачивается, но не закрывается, запомнил, что Минцзюэ не любит. Минцзюэ не нравится, что Яо прикрывает свое тело, а вот заставлять его уступить и забыться очень даже. Неизвестно, что Яо тяжелее переносит, но пытаться перестал довольно давно. — Минцзюэ, не надо. Он подхватывает Яо под бедра и поднимает. Когда их глаза на одном уровне, Яо смотрит так беззащитно и робко, так открыто, дыхание задерживает. Говорит про себя «Люблю», Минцзюэ знает. — Минцзюэ? — Я с тобой. — Хочу тебя. — Знаю, мой хороший, — Минцзюэ целует его в подбородок. — Но твоя привычка попиздеть в постели не к месту. Яо заливается краской и отворачивается. Минцзюэ кладет его на диван и приспускает штаны. Обнаженные ягодицы, скользящие по обивке, добавляют Яо смущения и чувствительности. Минцзюэ стаскивает толстовку и ложится сверху, Яо обвивает его руками и ногами и приглушенно стонет от удовольствия. Минцзюэ нравится укладывать его вот так и смотреть, как Яо трется о его бедро, теряется в удовольствии и кончает. Ему стыдно потом, но ради Минцзюэ он соглашается. Яо всегда на все соглашается. — Вот так, вот, — Минцзюэ помогает ему выгнуться от наслаждения. — Хочешь еще? — Да! — Яо дышит часто и неглубоко. Минцзюэ целует его шею и плечи, Яо плачет от удовольствия. — Еще! Еще, пожалуйста! Минцзюэ! — Покричи для меня, сладкий, — Минцзюэ сжимает его сосок. Яо бьется под ним, зажимает рот ладонью и выгибается. — Развлекался без меня? — Минцзюэ проверяет его и да, Яо готовился. — Нет! Не надо, Минцзюэ! Не сейчас! — Яо сбивается, пальцы внутри него не дают говорить. — Я… Я!.. Минцзюэ дает ему успокоиться и смотрит сверху. Яо заласканный и возбужденный, смотрит жалобно, по щекам, по плечам и шее ползет краска, завтра будут следы от его поцелуев. Яо всегда так смущается, когда остаются следы. — Пожалуйста, — лихорадочно шепчет Яо. — Пожалуйста! Минцзюэ любит его таким. — Потерпи, сладкий. Поможешь мне? — Яо мелко кивает. Помогает ему снять с себя штаны, разводит колени, открываясь, кусает губу. Его все еще смущает показывать себя так откровенно. — Минцзюэ? — Красивый, — улыбается Минцзюэ. Яо смотрит на него беспомощно. Минцзюэ раскладывает его удобнее, гладит ладонями, ловит его стоны. Яо чувствительный, он выгибается и разводит ноги еще шире, просит его. Минцзюэ умеет довести партнеров до слез и бессвязных стонов, но никто не хотел так только его. — Люблю тебя, — Яо всхлипывает. — Минцзюэ! Люблю!.. Минцзюэ подхватывает его под бедра и берет в рот. Яо ахает, приподнимается на локтях и снова падает, толкается в его рот. Его трясет, он давится стонами, сводит колени и кончает. Минцзюэ не успевает отреагировать, часть выплескивается на щеку, а часть приходится проглотить. Яо на вкус горьковатый как хвоя и морская соль, могло быть и хуже. Его все еще трясет. Минцзюэ ложится рядом, гладит его по плечу, Яо задыхается и сжимает его запястье. Целует его с такой отчаянной решимостью, словно от поцелуя жизнь зависит.   — Прости, — Яо всхлипывает. — Люблю тебя. Прости. Прости. Минцзюэ держит его в объятьях, отвечает на поцелуи, позволяет успокоиться. Не сразу, но Яо отпускает, он перестает трястись, дыхание замедляется. Минцзюэ отсасывал ему всего-то три раза, сегодня четвертый, в первый у Яо снова случилась истерика. Минцзюэ проклял все, пока успокаивал, для Яо такой способ оказался невыносимым. — Мэн Яо, ты странный. — Яо, обнимающий его за шею, напрягается. Ну, насколько можно напрячься после долгого оргазма. — Подставиться ты всегда готов, с игрушкой только намекни, кинковый секс какой хочешь, но брать у тебя нельзя. — Это неправильно. Минцзюэ гладит его по голове. Яо такой открытый сейчас, так очевидно его любит, дарит себя. Хочется его лелеять и защищать, чтобы никто не смог заставить его в себе сомневаться. — Тебе неприятно? Яо кивает. Медленно, словно неуверен в ответе. Неприятно ему в голове, это Минцзюэ уже понял, почему только. — У меня сам берешь. — Это другое. — Яо молчит, подбирая слова. — Мне нравится, — Минцзюэ укладывает его на спину. — Я бы не взял, если не нравилось. Отдохни, после душа продолжим. — Минцзюэ? Нет, ничего, — Яо снова ложится. — Буду ждать. — И заодно подумаешь, почему тебе нельзя получать удовольствие от нашего секса. — Можно, просто… — Подумаешь, — перебивает Минцзюэ. — У нас равноправие. Самооценка Яо его угнетает. Скорость прогресса тоже. Как Яо вообще смог придумать свой план долбоебский и добиться его внимания? Должен же был убедить себя в отсутствии перспектив, а вышло наоборот. Минцзюэ только это и заставляет надеяться — если Яо собрался с духом и смог, он и все остальное сможет. Когда-то же этот противоположно направленный вектор проявится. Утром Яо ожидаемо стыдно. И несколько следующих дней тоже. Минцзюэ никак не может привыкнуть к этой его черте, Яо все еще временами кажется, что Минцзюэ противно видеть его таким. Что он отпугнет. С нежеланием доставлять Минцзюэ проблемы они постепенно разбираются, но вот с этим... Минцзюэ ловит его утром возле холодильника и говорит, что скучал. Яо смеётся и отвечает, что он всего-то был в душе, но потом замолкает. — Тебе плохо, — Минцзюэ не спрашивает. — Пожалуйста, не делай так больше. Голос у Яо тихий, он обнимает Минцзюэ за пояс и кладет голову на плечо.   — Я получаю столько же удовольствия, сколько и ты. Просто мне за это не стыдно. Яо делает странное движение плечами. У Минцзюэ мелькает идиотская догадка, основанная, в основном, на том, что Яо все еще смотрит на него снизу вверх. Объясняет, почему Яо не нравится, но это же бред. Пиздец какой-то из прошлого. Яо не может всерьез думать, что взять у другого — вопрос иерархии и уважения. Может, лет сто назад так и было. Может, у начальников и секретарей и сейчас так. Но Яо его любит, не может он думать, что для Минцзюэ отсосать унизительно. — Дело не в этом. — А в чем? Яо молчит. Минцзюэ ждет, но он так и не заговаривает. — Я больше не сделаю, если тебе не нравится или неприятно, — Минцзюэ гладит его шею. — Но если это твой очередной заеб о том, как важно во всем угождать... — Это не так, — Яо, кажется, сам не заметил, что перебил. — Я не угождаю, просто... — Просто знаешь свое место? — Яо кивает, потом спохватывается. Минцзюэ медленно выдыхает, Яо умеет его выбесить за мгновение. Очень хочется что-то сломать. — И оно на коленях? Ты поэтому в первый раз истерил? Переживал, что унизил? А я, значит, не унижаю, когда ты проглатываешь? Яо молчит, опустив голову. Минцзюэ все-таки сжимает руку в кулак за его спиной. Потом снова прижимает Яо к себе. Яо не плачет, даже почти не дрожит, но Минцзюэ все и так понимает. — Твое место рядом со мной, ты такой же человек, как и я. Не знаю, где ты этот пиздец подцепил, забудь. Яо качает головой. — Это же правда. У таких, как я, всегда есть свое место. Минцзюэ настораживается. У таких, как он? Таких, как он? — У каких, маленький? — спрашивает он осторожно. — У тех, кто рос без отца? Яо снова качает головой. Минцзюэ обнимает его бережно, как плачущего ребенка, Яо комкает его толстовку в руке. — Отец ни при чем. И мама не виновата, я просто ошибка. Маме не нужно было меня оставлять. Блядь, блядь, блядь, ебаный ты нахуй! Это не его слова, Яо так не говорит, но он в них верит. Понятно, почему загоны обострились, Минцзюэ убеждает его, что он важен и ценен, как тут не вспомнить про место. Сраная херня из прошлого века, не с директором магазина мать Яо спала. — Маленький, ты не ошибка. — Больше всего Минцзюэ хочется вырвать отцу Яо язык и заменить его хером. — Ты мой самый лучший, самый любимый Мэн Яо. Яо молчит, но Минцзюэ знает, что он не согласен. Минцзюэ гладит его по голове и шее, укачивает как маленького. В пизду профессиональную этику. Минцзюэ все выяснит об этой блядской семейке. Кто тот уебок, чтобы своего сына ошибкой назвать. Кому судьба вернет килотонны говна. — Тебе пора, — бесцветно говорит Яо. — Мы об этом поговорим. Обещай, что будешь работать. — Яо кивает. — Если думать начнешь, позвонишь. Если тебе станет хуже, позвонишь. — Яо кивает уже медленнее, он так делает, чтобы потом не выполнять. — Ты мне позвонишь, Яо! — Хорошо. Прости. Минцзюэ душит порыв угрожать внезапным визитом, он и так приедет, а Яо не успокоится. Яо подозрительно часто предпочитает не успокаиваться. Работа встречает его двумя ненаписанными отчетами, допросом и тренировкой в спортзале. Отчеты Минцзюэ перепоручает другим, допрос переносит на три часа и идет в спортзал. Выбить пыль из мешка очень, очень нелишне. Минцзюэ представляет, что бьет неизвестного отца Яо, к концу тренировки становится легче. Допрос идиотский и бессмысленный, как обычно. Минцзюэ заканчивает со свидетелем, протоколирует и вспоминает, что не съездил к свидетелю по другому делу. И совещание в четыре. Работа затянется. Чэнь Ши интересуется, как поживает милейший консультант. Кажется, она так и не поверила, что Минцзюэ с ним спит. А может, верит, что хороший секс изменит представления Яо о прекрасном. Минцзюэ вспоминает его последний взгляд и матерится сквозь зубы. На звонок Яо отвечает не сразу и Монцзюэ по голосу слышит, как он устал. И что он думает. Минцзюэ едва не угрожает визитом, но вовремя останавливается, Яо и без того плохо. Вместо этого он спрашивает, что привезти на ужин. Яо молчит довольно долго, Минцзюэ уже начинает беспокоиться и берет ключи со стола. Яо отвечает, что приготовит, и это такой странный, такой нетипичный ответ, что Минцзюэ не удерживается и спрашивает. — Мне приехать? — Нет, — голос Яо уставший, с вымученной улыбкой. — Не сейчас. — Вечером совещание и допрос. Я опоздаю. — Нестрашно, — Минцзюэ представляет, как он держит телефон обеими руками и улыбается. — Буду ждать. — Не смогу ответить. — Я знаю, — улыбка Яо теплая и живая, хоть Минцзюэ и понимает, как он устал. — Со мной все будет нормально. — Когда? Яо молчит. — Не знаю. Когда-нибудь потом. Мне будет нужна твоя помощь. В конце предложения интонация повышается, Яо не уверен, что Минцзюэ согасится помочь. Вряд ли сам Яо это за собой замечает. — Все, что захочешь.  — Яо снова молчит. Обычно в такие моменты он в любви признается, для него это важно, раз молчит, значит, что-то произошло. Что-то, что Минцзюэ не понравится. — Яо? — Совещание перенесли, капитан, — громким шепотом сообщает Лин Тянь из двери. — Уже началось. — Иди, — голос Яо подрагивает. — Я подожду. Минцзюэ не подождет, он уже понимает. Ему нужно увидеть Яо, посмотреть в глаза и решить, хорошо там или не очень. Сраное совещание, ни раньше, ни позже. Блядские загоны, которые он так ненавидит. Херовы, мать их, комплексы, которые Яо привили родители, Минцзюэ уже не сомневается, что оба. Матери уже не выскажешь, но отца он найдет. Совещание короткое. Минцзюэ отчитывается о проделанном, кивает в ответ на ценные указания и обещает принять в работу, выслушивает скромные успехи других, записывает изменения в приказах. Выходит вторым, и то потому, что сидел далеко от двери. Свидетель, к счастью, недалеко. Ничто не предвещает беды, Минцзюэ идет проулками, сворачивает во двор и понимает, что сейчас его будут грабить. Под камерой, недалеко от полицейского участка, двое не мельче него. Кровь закипает от радости. Когда сзади в распахнутый ворот скользит что-то острое и холодное, Минцзюэ скалится довольно, переступает ногами, пяткой ботинка в кованом стакане дробя что-то там важное, резким движением головы ломает нос и выкручивает руку. Повезло, перелом. Сзади всхлипывают и подвывают, напарник не успевает понять, что происходит, Минцзюэ дергает его на себя и вывихивает руку, добавляет в колено, чтобы не убежал. Никаких наручников не надо, удобно и быстро. Минцзюэ набирает номер дежурного и уворачивается от прыткой госпожи лет пятидесяти, в переднике и с пучком на макушке. — Деточки! — всплескивает руками она. — Бедненькие! Что же это?.. — Тетушка Чжан! — ноет один из деточек. — Тетушка Чжан? — оборачивается Минцзюэ на знакомое имя. — Ты! — тетушка ахает и замахивается на Минцзюэ. — Как ты!.. Тебе что, денег жалко было? Что ты с ним сделал? — Нападение на сотрудника при исполнении, — Минцзюэ хмыкает. — Да еще и под камерой. — Не ври мне! Все полицейские вежливые! На этот раз Минцзюэ позволяет ей коснуться себя. Камера отлично фиксирует момент нападения, он поворачивается так, чтобы украшение на ее руке точно оставило след на щеке. Из рассеченной кожи течет кровь, на записи будет вид — залюбуешься. — Вы задержаны, — Минцзюэ легко выкручивает ей руку и прижимает к стене. — Нападение на сотрудника при исполнении и, возможно, соучастие. Помните, по какому делу вам нанесет визит капитан Не? — тетушка Чжан замолкает мгновенно, словно из сети выключили. — А вот и коллеги! С большим удовольствием Минцзюэ передает двух обезвреженных и одну задержанную в крепкие руки патрульных. Бумаги оформляет быстро, обещает заехать, да и тетушку Чжан неплохо бы опросить на предмет предыдущих эпизодов. Освобождается сильно раньше планируемого и надеется, что Яо в себе. Голос был такой, словно буря уже миновала, но Минцзюэ помнит, что это не показатель. Яо может и после бури вторую призвать. В квартире тихо. Так тихо, словно Яо в ней нет, и едой не пахнет. Минцзюэ бы забеспокоился, если бы обуви не нашел. Босиком Яо еще не уходил, не его стиль. Яо находится в гостиной, стоит у окна и сморит в небо. Больше там смотреть некуда. Минцзюэ тянется его обнять. — Не надо, — голос Яо тихий, усталый и какой-то пустой. — Я все расскажу, мы обсудим, потом, если захочешь. Минцзюэ отходит подальше, садится на диван. Обидно, но он понимает, зачем это нужно. — Если буду рядом, не сдержусь и просто буду с тобой. Прости. — Яо снова отворачивается к окну. — Ты знаешь, я рос без отца, но это не значит, что я его вовсе не помню. Моя мама работала в хорошей компании, у нее было образование, она не была ни содержанкой, ни шлюхой. Она его в самом деле любила. — Не сомневаюсь. — А она сомневалась, — Яо обнимает себя руками. — Его супруга. Не знаю, как они познакомились, мама не говорила об этих деталях, только о чувствах. Как он ухаживал, как делал комплименты, дарил ей подарки. Ничего такого, все было красиво, романтично и целомудренно. — Настолько целомудренно, что у них появился ребенок. — Мама не знала, что он женат, после моего рождения узнала, но, кажется, никогда не претендовала на большее. А он, — Яо сжимает руку, — он не хотел детей. Мама потом рассказала, что оставила меня, потому что он тогда не узнал. Может, и так, не знаю. Я помню, что он приносил мне сладости, играл со мной, мы даже гуляли. Он к маме ходил, но я не чувствовал себя лишним. Он был богатым, мама продавала его подарки, какие удалось сохранить, нам надолго хватало. Однажды я проснулся от незнакомого голоса и пошел искать маму. Я помню каждую мелочь. Как мама сжимала ткань юбки в руках, какая она была бледная. Как он сидел на диване и не смотрел на нее. Как его супруга обернулась и посмотрела на меня. И перчатки темно-синие шелковые. — Что она сказала? Минцзюэ не сомневается, Яо помнит каждое слово. — Мужчинам иногда нужно отдохнуть, это естественно и не стоит принимать за что-то большее. Нужно знать свое место и уметь быть благодарным, у таких, как моя мама, нет никаких прав. А если уж она совершила ошибку, то была обязана не создавать никому проблем и позаботиться об исправлении. — Она на тебя смотрела? Яо молчит, но и так понятно. Минцзюэ дышит очень, очень медленно, сейчас его гнев Яо ничем не поможет. — Я думал, он возразит, но ему было стыдно, — Яо прерывисто выдыхает. — За то, что сцена неловкая. Нет, не вставай! Я дальше не помню почему-то, только утро. Я в постели, болит голова, мама рядом просит прощения и говорит, что нам нужно уехать. Ее уволили из компании, она не могла новую работу найти, мы все время переезжали в места подальше и погрязнее. Больше никогда их не видел. Я даже не знаю, как его зовут. Мама называла его «любимый». Я не понимал, что произошло, а мама говорила, что так и должно быть. Если обманываешь любимого человека, судьба однажды вернет все на свои места. Если забываешь об осторожности, судьба отнимет самое дорогое. Если хочешь быть с кем-то… Минцзюэ поднимается и кладет руки ему на плечи. — Это не материнская мудрость, а говно. — Подожди, — Яо выскальзывает из его рук. Вблизи видно и его губы искусанные, и бледность, и синяки. Полный набор, блядь. — Я не закончил. Потом она заболела и считала болезнь расплатой. — А тебя — ошибкой? — Она никогда так не говорила, называла меня сокровищем. Но понятно, что если бы не я, ее жизнь сложилась бы по-другому. После ее смерти меня отправили к  дедушке, я там недолго пробыл. Я никогда его не видел, в его доме все называли меня позором семьи Мэн. Я однажды не выдержал и спросил, что я сделал, мне ответили, что родился. Нет, стой! Меня из интерната тетушка забрала, она говорила, что это все херня и я должен выкинуть из головы все, что про себя слышал. Она говорила как ты, — Яо оборачивается и усмехается углом рта. — Вы бы поладили. Ее машина сбила, я даже попрощаться с ней не успел. — А в детском доме? — Там были разные люди, я научился общаться со всеми. — Никто тебя отбросом не называл? — Это другое. Потом я познакомился с Хуайсаном и его друзьями, встретил тебя… Минцзюэ? — Да насрать мне, что ты просил, тебе плохо! — Я не договорю, — Яо утыкается в его плечо, вдыхает запах. Минцзюэ обнимает его и гладит по голове. — Пожалуйста. — Ты и так не договоришь. — Я постараюсь, — Яо вздыхает и сдается, кладет ладони ему на грудь. — Моя история так похожа на мамину. Я вел себя так же. И я старался… старался… — Быть удобным? — Не создавать проблем. Делать твою жизнь немного лучше. Быть полезным. — Тебе удалось ровно ноль. — Да, я знаю. Не представляешь, как мне стыдно, что я для тебя только обуза, разве что в постели смог чему-нибудь научиться. — Все еще так думаешь? — Уже почти нет, но иногда понимаю, что это правда. Может, не все, но большая часть. И ты не скажешь мне, ты меня бережешь. Лучше было бы, если бы я не занимал место рядом с тобой, ушел бы вовремя, чтобы ты встретил того, с кем будешь счастлив. Кто тебе больше подходит. — И это не ты? Минцзюэ никогда не отличался терпением, еще немного, и сорвется. Только мысль, что второго раза не будет, все еще держит. — Нет, конечно. У таких, как я и мама, не может быть счастья. Мы всегда отбираем его у других. Я думал, лучшее, что у нас может быть, это секс пару месяцев. Может быть три, но вряд ли, это уже слишком долго, мне нечем тебя удержать. Потом ты сказал, что я тебе нравлюсь. Потом что встречаемся, — Яо ежится. — Я тебя обманывал. Я пользовался твоей добротой. — Я думал, мы выяснили, кто там чем пользовался. — Моя мама тоже хотела для себя немного счастья. — У меня никого нет. Ты не развлечение на стороне. — Я знаю, — Яо вздыхает и прижимается лицом к его груди, сжимает ткань в руках. — Почему так сложно все объяснить? Так и должно быть, понимаешь? Тебе что-то хочется, я стараюсь исполнить. Так и должно быть, ведь я… такие как я… Мы не можем рассчитывать на большее, мы всего лишь помогаем исполнить желание. — Ты не спрашиваешь, что я к тебе чувствую. Признаешься, но не хочешь услышать ответ. — Мне достаточно того, что ты позволяешь быть рядом. — Блядь, Яо! — Я знаю, ты так не думаешь, — его голос глухой, слова тонут в толстой ткани. — Ты не он. Ты ко мне хорошо относишься. Ты считаешь меня важным, — Яо обнимает его за пояс. — Ты заботишься обо мне. Ты терпишь из-за меня неудобства. Если бы они были правы, меня бы давно не было. Уже немного осталось. — Минцзюэ цедит, что только на это надежда. — И я подумал — я знаю, ты не любишь, когда я думаю, но у меня нет других способов. Я подумал, что на самом деле она это говорила моей маме. Я не виноват, что родился, не хочу занять ничье место, не делаю ничего плохого. Она не знала меня, когда говорила, и мою маму не знала. Мама была неправа, когда называла свою жизнь расплатой, это просто болезнь, со всеми может случиться. И он был неправ, когда не захотел нас защитить. Я не должен считать себя хуже из-за того, что произошло в детстве, это нелогично. Ты не хочешь, чтобы я вел себя как положено, это тебя обижает, а я не хочу тебя обижать. Ты столько для меня делаешь, ты бы никогда столько не сделал, если бы… — Яо вздыхает, воздух заканчивается. — Мне нечего стыдиться, я ничего плохого не делал. Тебе было со мной тяжело, но это же я делал, а не они. Я уже взрослый и могу сам делать выбор, не оглядываться на чьи-то слова. Это же я делаю, не они. Вывод настолько неожиданный, что Минцзюэ даже отпускает немного. — Ты уже взрослый? — Угу. — И зачем тебе моя помощь? — Я не знаю, что делать, — признается Яо, обняв его крепче. — Ты говорил, изменения не происходят сразу, могут быть откаты. Помоги мне не вернуться обратно. И когда я что-то неправильно делать начну. — Как ты дошел до этой светлой мысли? — гнев не исчезает совсем, но постепенно стихает. Минцзюэ ерошит волосы Яо и отмечает, как тот льнет к  нему от удовольствия. — Сидел, стыдился, снизошло просветление? — Да, — Яо снова вздыхает и передвигает руку чуть выше. — Думал, как объяснить, что не нужно доставлять мне удовольствие таким образом, что мы неравны. Что тебе не нужно… А потом подумал, почему неравны. Это же я так думаю, ты по-другому считаешь. И Хуайсан. И вы в семью меня приняли, вы бы никогда так не сделали, если бы не считали меня важным. Значит, что-то неправильно. И неправильно хотеть отвезти тебя в Циндао и Ордос, если мы не равны. А я хочу тебя отвезти. И мне нравится, когда ты доставляешь мне удовольствие. — Притормози, что-то уж слишком хорошо для реальности. — Наоборот, медленно и с большим трудом. — Ну, знаешь, я тоже бы предпочел год не ждать, — Минцзюэ поглаживает его шею. — Но еще утром тебе было плохо, и я всерьез думал, что стоит приехать. А ты встречаешь меня заявлением, что перебил всех своих тараканов и теперь снова нормальный. — Разве мы не должны обсудить? — Что именно? Что твой отец-блядун потрахивал твою мать втайне от ревнивой жены? А она была настолько впечатлительна, что и тебе привила комплексы? Или что ты любил свою мать и веришь ей. Яо молчит, вжавшись в его толстовку лицом. Минцзюэ считает его пульс, тяжелый и быстрый. Яо волнуется и боится, ему тяжело говорить. — В твоей версии звучит совсем глупо. — Я не говорю, что ты все придумал. Я говорю, что хочу твоему отцу хер оторвать и шею свернуть. И жене его, только последние твари с детьми воюют. — Она имела право так говорить. Он же не один раз ей изменил. — И поэтому она выбрала маленького ребенка, который точно не сможет ответить. Трусливая, злобная тварь. Добилась увольнения твоей матери, заставила не брать ее на работу. Мстила не тому, кто виноват, а той, что слабее. Он же начал ухаживать? — Яо кивает. — Я найду, кто они. — Не нужно. Правда не нужно. Он от меня отказался, я тоже не хочу о нем знать. — Ты имеешь право на справедливость. Признать тебя своим сыном будет справедливо по отношению к тебе и твоей матери. — Но стану ли я счастивее? — Яо прижимается на мгновение. — Если ты хочешь, я подумаю. — Сказал уже, что мне хочется. Ты все рассказал или у тебя есть еще тайны? — Наверное, нет. — Яо заглядывает ему в глаза. — Ты поможешь? — Стать нормальным? Ты не к тому человеку обращаешься. Я тебя, скорее, заставлю. — Минцзюэ смотрит в его усталое лицо, на искусанные губы, на тени под глазами. — Ты больше не будешь один, у тебя есть семья. У тебя есть я, маленький. — Хорошо, — Яо не улыбается. — Съездишь со мной к маме? Только я не знаю точно, где она похоронена. — И к маме, и к тете, и к деду. Хочу знать, что за семья считает тебя позором. — Спасибо, — Яо снова кладет голову ему на плечо. Справедливость может пару часов подождать. Минцзюэ отправит Яо в душ, накормит и уложит в постель, ему нужен отдых. Отдых, любовь и поддержка, а самому Минцзюэ — немного разохуеть, не каждый день что-то подобное узнаешь. Он вспоминает, каким Яо казался в начале знакомства. Спокойный, сдержанный, вежливый, разумный. Куда что делось? Или откуда что взялось, скорее. Как получилось, что этот сдержанный и разумный парень нихера не сдержанный и не разумный. А Минцзюэ думал, что жизнь его ко всякому подготовила. Страшно подумать как он будет признаваться.