Курильские острова

Что такое время? Человек всю жизнь пытается понять это и всё равно не может дать точного ответа. Для одного время летит стремительно: дни проходят так быстро, что он не успевает их заметить. Для другого тянется мучительно долго, словно каждая минута цепляется за следующую и не хочет заканчиваться. А бывает и так, что человеку кажется, что время вовсе остановилось. На самом деле оно, конечно, идет как обычно. Часы продолжают тикать, стрелки двигаются, утро сменяет вечер. Но внутри человека всё будто замирает. Он будто и не живёт вовсе, словно день сурка, ходит, разговаривает, ест, спит, выполняет свои обязанности, а ощущения жизни нет. Словно он застрял где-то между прошлым и будущим. Вокруг могут быть люди, шум, работа, разговоры, но всё это воспринимается будто через толстое стекло и вакуум, слышишь слова, но не вникаешь в них; смотришь на лица, но не замечаешь эмоций и чувств. Мир остается прежним, а человек словно выпадает из него. Такое состояние приходит тогда, когда случается что-то важное и болезненное или наоборот, когда не происходит того, чего человек ждал больше всего. Тогда внутри появляется мучительное ожидание. Иногда оно длится недолго, иногда - месяцами. А иногда не заканчивается вовсе. Анатолий Дмитриевич слишком хорошо знал это чувство. Он сталкивался с ним не раз. Впервые ещё в молодости, когда девушка, которую он любил, ушла к другому. Тогда ему казалось, будто жизнь внезапно потеряла смысл, а впереди нет ничего, кроме пустоты. Потом это чувство вернулось после смерти отца. Отец умер неожиданно, и Анатолий Дмитриевич так и не успел сказать ему самых важных слов. Эта мысль годами не давала ему покоя. Позже была Марина. Постепенно он понял, что их брак давно превратился в что-то похожее на обязанность. Они жили вместе не потому, что были счастливы, а потому, что так было проще, потому что были дети, общий быт, общая жизнь. Но их отношения уже были обговорены раннее. Каждый раз после таких потерь наступала одна и та же тяжелая пауза. И каждый раз ему казалось, что теперь он уже умеет с ней справляться. Казалось, что человек способен привыкнуть ко всему, но он ошибался. К такому чувству невозможно привыкнуть по-настоящему. Можно лишь научиться скрывать это, продолжать жить как обычно, улыбаться людям, проверять тетради, рассказывать ученикам про Куликовскую битву, делать вид, будто все в порядке. И одновременно ждать чего-то, даже не понимая толком чего именно. Но теперь всё было иначе и гораздо хуже. Раньше это оцепенение приходило после беды, когда уже ничего нельзя было изменить и оставалось только переживать случившееся. Теперь же пауза возникла ещё до того злополучного конца, которого так боялся Анатолий. Но он сам создал этот конец. Сам произнес эти слова, которые могли обидеть Илью, но он не мог понять - правда это или просто выдумки и накручивания? И вот сидит он в своей машине, припаркованной у обочины, и смотрит на то место, где на днях сидел Илья. Понедельник был окончен, место было пустое. В чем проблема развестись и так с нелюбимой женой и начать встречаться с действительно любимым человеком? Ответ был. Первый, естественно, самый очевидный -они учитель и ученик. А второй - вовсе неочевидный. Анатолий Дмитриевич был никудышный, но семьянин и придерживался каких-то моральных принципов, которые уже давно дали трещину. Как минимум с первого дня близкого контакта с Илюшей. И смешно ему становится от этой мысли. Потому что взрослый - это тот, кто знает, как надо. А он в целом знал, но боялся не то что за себя, а за Илью. Ему было страшно сделать ему больно или случайно покалечить. А еще страшнее было осознавать, что он уже его покалечил. Он уже сломал в Илье все. Ту детскую уверенность, что если человек учитель, то он не может быть плохим и любить подростков. Ту грань любви. Анатолий Дмитриевич сидел в машине, смотрел на пустое место и чувствовал, как внутри поднимается тошнота. Не от болезни, а от себя. От того, что он сделал; от того, что продолжает хотеть; от того, что даже сейчас, когда Илья перестанет смотреть в его сторону, он думает не о том, как всё исправить, а о том, как снова заговорить с ним вновь, как увидеть его улыбку и услышать смех, посвящённый Анатолию Дмитриевичу; от того, что он продолжает любить. Он был болен. Он знал это, и теперь заразил своей болезнью мальчика, который доверился ему когда-то и не видел в нем ничего подобного. Который смотрел на него ТЕПЕРЬ не как на учителя, а как на кого-то большего. Он завел машину, поехал. Дома ждала Марина с её молчаливым укором, с её холодным ужином, с её равнодушным: "как прошел день?", а еще хуже криками. Там ждал сын, который не разговаривал с отцом, и дочь, которая не выходила из своей комнаты. Там была фальшивая жизнь, которую он выстроил за десять лет, живя с ней в браке. Без Ильи она стала ещё серее. И Анатолий Дмитриевич понимал, что сможет сделать так, чтобы почувствовать себя вновь счастливым и влюблённым. Но теперь, возможно, Илья его оттолкнет. Его голову посещала мысль - просто оставить Илью. Вдруг, он правда на него обижен и тот больше его никогда не простит. Дмитриевич поступил ужасно, он даже и не задумывался о том, что вся ситуация выглядела так, будто он пользовался телом Ильи. Или, в конце концов, они учитель и ученик, в ужасном случае их спалят и Анатолия в любом случае посадят. Даже если Илья скажет: "а я был не против", ему никто не поверит. Но оставлять Семакина ему не хотелось. Он по-настоящему полюбил его, как придурок, и ничего не мог с собой поделать. И, по правде говоря, он почти поверил в то, что сможет оставить Илюшу. Почти убедил себя, что это будет правильно, что так по-взрослому. И тут же представил лицо Ильи. И представил каким бы было его выражение лица, если бы Анатолий Дмитриевич так поступил. Либо он бы смотрел на него как на придурка, мол "Анатолий Дмитриевич, ну кого вы обманываете? Вы без меня жить не сможете больше!", либо он будет плакать и умолять остаться. Первый вариант был, очевидно, более натурален. Дома было темно, Марина спала. Прошел на кухню и присел за стол. В голове мутнело. Мысли путались, теряли остроту. Он сидел, смотрел на свои руки и уже не понимал, что делает. Живет или доживает последние минуты свои жизни. Надеется или уже сдался; любит или просто боится одиночества. — Илюша, — прошептал он. — Илюша, прости меня. Анатолий Дмитриевич встал, пошел в гостиную. Упал на диван, не раздеваясь. Закрыл глаза и перед ними стояло лицо Ильи - живое, смеющееся, с русыми волосами и Гитлерскими шутками. Анатолий Дмитриевич открыл глаза посреди ночи. Часы на стене показывали половину третьего. Марина не пришла его укрыть, не спросила, будет ли он ужинать, она давно перестала это делать. Он лежал на диване в одежде, чувствуя, как затекла шея, и смотрел в потолок. В голове вдруг стало пугающе ясно. То оцепенение, которое мучило его последние дни, отступило, сменившись странной, почти болезненной отчетливостью мыслей. Он боялся не тюрьмы, не суда, не того, что узнают, а того, что Илья действительно сможет его простить. Был бы Анатолий Дмитриевич на месте Илюши, то он навсегда забыл бы его. Как минимум постарался бы это сделать. Он сел, обхватив голову руками. Если бы Илья возненавидел его, если бы плюнул в лицо, если бы назвал извращенцем - было бы проще. Больно, но проще. Тогда у Анатолия Дмитриевича появился бы четкий маршрут: уйти, исчезнуть, никогда не приближаться, принять свою мерзость как приговор. Но если Илья простит? Если посмотрит своими светлыми глазами и скажет: "Я все понимаю, Толь, ты просто не смог контролировать свои чувства?" Тогда что? Тогда он будет обязан это прекратить. Потому что прощение мальчика это не индульгенция, а самое тяжелое наказание. Это когда тебя не отталкивают, а ты сам должен уйти, зная, что тебя ждут и простят. И каждое утро просыпаться с мыслью, что ты предал доверие, которое тебе снова дали. Но голос внутри, тот самый, который он пытался заглушить годами, шептал другое: "Ты трус. Ты всегда был трусом. С Мариной ты остался, потому что боялся развода. Детям ты врал, потому что боялся, что они отвернутся от тебя ещё сильнее. Отца ты не простил при жизни, потому что боялся своей нежности. А Илью ты сейчас готов бросить, потому что боишься любить по-настоящему. И этот страх не оправдан". Он вдруг вспомнил, как в молодости, после той девушки, которая ушла к другому, он поклялся себе: больше никогда не позволит сердцу так болеть и сдержал слово. С Мариной он не болел, с ней было удобно, ровно, предсказуемо. Он разучился болеть. А теперь Илья пришел и сломал эту броню. В спальне что-то упало. Марина, видимо, пошла в туалет. Он услышал ее шаркающие шаги, потом звук закрывающейся двери. Десять лет брака. ДЕСЯТЬ ЛЕТ он просыпался рядом с женщиной, которую не хотел. И каждое утро это было маленькое предательство - себя, ее, Ильи, которого тогда еще не существовало в его жизни (и которому было всего 6 лет). Или существовал? Илья только пришел в их школу, просто Анатолий Дмитриевич его не замечал. Но, впрочем, настолько маленькие дети его не привлекают. Ну, и слава богу, как говорится. Анатолия Дмитриевича привлекло в Илье в первую очередь - его внешность. А во вторую его непокорность и характер. А вдруг Илья тоже смотрел на Анатолия Дмитриевича с начала 9-ого класса? Вдруг это не он первый? Но разве это меняет суть? Нет. Анатолий Дмитриевич был старшим. Но историка заинтересовал этот вопрос. Может, Илья тоже "запал" на Анатолия, как и он сам? За окном начинало сереть, ночь кончалась. А вместе с ней кончалось и странное просветление. Снова накатывала тоска, снова время начинало растягиваться. Завтра он снова пойдет в школу, снова увидит Илью. Снова будет делать вид, что ничего не произошло. И снова будет ждать. А чего ждать? Не понятно. Ему надо было самому извиниться и поговорить с Ильей. Понедельник он запомнил как день, когда впервые за долгое время пожалел, что стал учителем. Анатолий Дмитриевич сидел в учительской, пил остывший кофе и смотрел на стопку тетрадей, которые надо было проверить к завтрашнему дню. Стрелка часов ползла к восьми вечера. В школе уже никого не было, только охранник на первом этаже и он, запершийся в кабинете истории, потому что идти домой не хотелось. Дома его ждали. Он так хотелось думать и старательно в этом верил. Ведь, возможно, жена правда сейчас сидит и смотрит в окно с мыслью: "Когда же мой любимый Толя придёт". Но это было естественно все неправда. Хотя раньше это его устраивало. То, что Марина никак не реагирует на него и ей было все равно. Но теперь у Анатолия будто что-то ёкнуло и он начал думать об этом чаще. Может, она ему изменяет? Иначе как можно объяснить тот контраст отношений вначале и на сегодняшний день. Он отодвинул чашку и уставился в окно. За стеклом темнело небо, где-то в районе новых многоэтажек горели одинокие окна. Анатолий Дмитриевич думал о том, что одна из этих квартир принадлежит Илье. И думал о том, чтобы взять ипотеку на новую квартиру в новостройке. Он уже давно хотел переехать куда-нибудь, но зарплаты у учителей копеечные. И всю эту неделю было кое-что. Всю неделю были осторожные взгляды от Ильи, и Анатолия это очень радовало. В конце концов он думал, что Семакин забьет на него сразу же, после той ссоры, но к счастью он также скучал как и сам учитель. Это было из-за ревности. Илья увидел, как Анатолий Дмитриевич разговаривает с одиннадцатиклассницей из параллели - красивой, высокой, с длинными волосами. Учитель не придал этому значения, а Илья придал. Он не разговаривал с ним три дня, не смотрел в глаза, на уроках сидел, уставившись в парту. А когда Анатолий Дмитриевич спросил, в чем дело, ответил: "А вам какое дело?" Но Илья был все еще обижен. Но не на то, что Анатолий Дмитриевич общался с девочкой, которая, по мнению Ильи, к нему подкатывала. А на то что историк не придаёт их отношениям серьёзности. Илюша хотел настоящей любви и отношений с Анатолием. Во вторник на уроке истории Илья сидел на последней парте. Не на третьей у окна, а на последней. Анатолий Дмитриевич вошел в класс и сразу заметил это. Он хотел уж было сделать замечание Илье, мол, почему он пересаживается без разрешения учителя. Но решил промолчать. Он вел урок как обычно. Объяснял тему, вызывал к доске, делал замечания. Но краем глаза все время следил за Семакиным. Илья не поднимал головы, смотрел в тетрадь или делал вид, что смотрит. Ручка двигалась по бумаге, но Анатолий Дмитриевич готов был поспорить, что тот не писал ничего по теме. — Семакин, — позвал он. — Что вы можете сказать о итогах внешней политики Александра первого? Илья поднял голову. В глазах мальчика было что-то тяжелое, усталое. И Анатолий Дмитриевич поклялся бы, что это была боль и огромная обида. — Ничего, — ответил Илья. — Я не знаю ничего, не учил. — Почему? — Не было времени. В классе кто-то хихикнул. Анатолий Дмитриевич сжал челюсть. — Останьтесь после уроков. Илья промолчал, опустил голову обратно в тетрадь. Но после уроков он не остался. Когда прозвенел звонок, Илья одним движением закинул рюкзак на плечо и вышел быстро, почти бегом, не глядя на учителя. Анатолий Дмитриевич хотел окликнуть его, но передумал. Он просидел в классе до темноты. И каждый день недели был не лучше прошлого. Каждый день одно и то же. Илья сидел на задней парте, не поднимал руки, не задавал вопросов, не смотрел на учителя. Анатолий Дмитриевич замечал, как мальчик старательно избегает его взгляда, как бегают его глаза по стенам, по потолку, по доске, по соседям по парте, только бы не встретиться с учительскими. Анатолий Дмитриевич хотел, чтобы Илья смотрел на него. Раньше он не замечал, как ему это нужно. А теперь, когда мальчик делал все, чтобы этого избежать, это стало физической болью. Он стоял перед рядом Семакина, объясняя материал, и чувствовал, как от Ильи исходит почти осязаемое напряжение. Мальчик сжимал ручку так, что костяшки белели. Его плечи были напряжены. Он не поднимал головы, даже когда учитель обращался к классу с вопросом. Анатолий Дмитриевич смотрел на себя в зеркало каждое утро и видел там человека, который разрушает свою жизнь. Который ставит под удар карьеру, семью, будущее - ради мальчика, который даже не хочет на него смотреть; но он не мог остановиться. В среду, на большой перемене, он увидел Илью в коридоре. Тот стоял у окна с Алисой. Они о чем-то говорили, и Илья улыбался. Он замер у двери учительской, не в силах оторвать взгляд. Илья был красивым, когда улыбался, слишком красивым. Илья заметил его. На секунду их взгляды встретились и улыбка исчезла с лица мальчика. Он отвернулся, что-то сказал Алисе, и они ушли в другой конец коридора. Анатолий Дмитриевич остался стоять, сжимая в руках папку с бумагами, и чувствовал, как внутри что-то обрывается. В четверг Илья пришел на урок с красными глазами. Анатолий Дмитриевич заметил это сразу. Не спал или плакал. И то, и другое было одинаково плохо. Он хотел спросить, хотел подойти после урока, взять за плечо, увести в учительскую и сказать: "Что случилось? Что я могу сделать?" Но он не мог. Потому что любой шаг в его сторону сейчас воспринимался бы как давление, как очередная манипуляция и совращение с его стороны. Анатолий Дмитриевич боялся, что если он сделает еще один неверный шаг - Илья исчезнет навсегда. А что же мешало извиниться Анатолию Дмитриевичу? Этот вопрос остаётся открытым. Он думал об Илье постоянно. Дома, когда лежал рядом с женой, которая давно перестала спрашивать, что с ним происходит. На работе, когда проверял тетради и натыкался на сочинения, написанные знакомым почерком. В машине, когда ехал на работу или с работы. Учитель закрыл глаза и откинулся на спинку стула. В учительской было тихо. Только часы тикали, отсчитывая время до следующего дня, когда он снова увидит Илью. Когда снова будет стоять перед его партой, чувствуя исходящее от мальчика напряжение, и делать вид, что ничего не происходит. "Как долго это может продолжаться?" — спросил он себя. Ответа не было. В пятницу, через неделю после того, как все началось, Анатолий Дмитриевич не выдержал. Урок истории должен был быть последним. Илья сидел на задней парте как обычно. Анатолий Дмитриевич объяснял тему, но слова вылетали из головы, как только он их произносил. Он смотрел на русую макушку, на опущенные плечи, на то, как пальцы нервно крутят ручку. — Урок окончен, — сказал он на пять минут раньше звонка. Класс зашумел, засобирался. Илья, как обычно, быстро закинул рюкзак и направился к выходу. — Семакин, — позвал Анатолий Дмитриевич. Мальчик замер у двери, даже не обернулся. — Останьтесь. — Мне нужно на тренировку, — ответил Илья, не поворачиваясь. — Тренировка подождет, это важно. В классе повисла тишина. Остальные ученики уже вышли, кто-то задержался у двери, но под взглядом учителя быстро ретировался. Илья стоял, сжимая лямку рюкзака. Анатолий Дмитриевич встал из-за стола и медленно подошел к нему. — Я сказал: останьтесь, Семакин. — А я сказал: мне нужно на тренировку, — Илья развернулся резко, в пол-оборота. — Вы слышите только себя? Вам плевать, что у меня планы, что я живой человек. — Не груби. — Я не грублю, я говорю правду, — Илья повысил голос. — Вы неделю даже не пытались со мной поговорить или извиниться, игнорировали. Неделю! А теперь, когда вам что-то понадобилось, я должен бежать? — Кто тебя игнорировал? — Анатолий Дмитриевич сжал челюсть. — Ты сам сел на последнюю парту, перестал смотреть в мою сторону. — Потому что вы меня обидели! — вырвалось у Ильи. Учитель замер. — Чем? — А вы не поняли? — Илья усмехнулся, но усмешка вышла кривой, нервной. — Вы сказали, что я для вас просто красивый мальчик. Что я не нужен вам как человек. Что вы хотите мое тело, а не меня. Я для вас - дрочка и Илюша милый мальчик при вас, а не любовь. — Я такого не говорил. — Сказали. Может, не этими словами, но смысл был именно такой, — Илья смотрел прямо в глаза, не отводя взгляда. — А потом прислали фото. И написали: "Надеюсь, ты уже помог себе". Вы хоть понимаете, как это унизительно? Анатолий Дмитриевич молчал. Смотрел на мальчика, который стоял перед ним, сжав кулаки, с раскрасневшимся лицом, со слезами, которые он сдерживал из последних сил. — Ты прав, — наконец сказал учитель. — Я повел себя как мудак. — Не материтесь при учениках. — А ты не спорь с учителем. Илья фыркнул, отвернулся. Сделал шаг к выходу, но не ушел. Замер, уперевшись ладонью в косяк. — Я не знаю, что мне делать, — сказал он тихо. — Я не знаю, как с вами разговаривать после всего. Я злюсь. Я хочу вас ударить. И одновременно я хочу, чтобы вы меня обняли. Это ненормально, да? — Нормально, — Анатолий Дмитриевич шагнул ближе. — Для того, что между нами - абсолютно нормально. — Не подходите. Учитель остановился. — Илюша. — Не надо, — мальчик выдохнул, провел рукой по лицу. — Я не могу сейчас. Я сорвусь. Я либо ударю вас, либо... — Иди, — тихо сказал Анатолий Дмитриевич. — Иди на тренировку. Мы поговорим в другой раз. — Когда? — В более хорошем месте и время. Илья посмотрел на него долгим взглядом. Потом развернулся и вышел, хлопнув дверью. Анатолий Дмитриевич остался один. Он постоял посреди класса, сжимая и разжимая кулаки. Потом подошел к окну, уставился в пустой школьный двор. Илья выбежал из крыльца, закинул рюкзак за спину, быстро зашагал к выходу со школьной территории. Возможно, никакой тренировки даже и не было, иначе почему он шел совершенно один. Учитель закрыл глаза. Он вернулся за стол, сел. Посмотрел на журнал, на стопку тетрадей, работа не лезла в голову. Мысли крутились вокруг одного, надо что-то делать. Нельзя оставлять как есть. Илья прав - он повел себя как мудак. Испугался, закрылся, начал давить, а не говорить, тем более начал просто игнорировать его чувства. Вместо того чтобы объяснить, что он чувствует, он просто отошел в сторону и сделал вид, что ничего не происходит. "Дополнительные занятия", — вдруг пришло в голову. С одной стороны, это легально и Илья точно не сможет избежать этого. Но это выглядит как откровенное давление. Он открыл журнал, нашел домашний телефон Семакиных. Пальцы дрожали, когда он набирал номер. — Алло? — женский голос, усталый, но вежливый. — Добрый вечер, беспокоит Анатолий Дмитриевич, учитель истории Семакина Ильи. — Ой, здравствуйте, — голос матери стал встревоженным. — А что случилось? Илья опять что-то натворил? — Нет-нет, что вы, — Анатолий Дмитриевич постарался, чтобы голос звучал ровно. — Дело в другом. Илья пропустил несколько тем, накопились пробелы. У нас через две недели контрольная, а его знания... скажем так, оставляют желать лучшего. Я хотел предложить дополнительные занятия. Бесплатно, разумеется, после уроков, два раза в неделю. Но к сожалению, их придётся проводить у меня дома. — Ой, Анатолий Дмитриевич, — голос матери стал растерянным. — Это так любезно с вашей стороны. А Илья сам знает? — Пока нет, — учитель усмехнулся. — Я сначала хотел согласовать с вами. Он мальчик упрямый, может отказаться. Но если вы скажете, что это необходимо... — Скажу, конечно, скажу, — мать заговорила быстрее. — Он у нас в последнее время сам не свой. Ходит мрачный, не разговаривает. Обычно вы сами знаете какой он! Обязательно пойдет, как миленький! Может, занятия пойдут ему на пользу. И вам спасибо огромное, Анатолий Дмитриевич, таких учителей сейчас днем с огнем.. Он слушал ее благодарности и чувствовал себя последним мерзавцем. Потому что никакие знания Илью не интересовали. И дополнительные занятия были нужны не для контрольной, а для того, чтобы остаться с ним наедине. Чтобы объяснить. Чтобы извиниться. Чтобы... Он не знал, что именно "чтобы". Но знал, что должен наконец-то извиниться перед ним нормально. — Анатолий Дмитриевич, вы даже не представляете, как я вам благодарна, — продолжала мать Ильи. — Илья такой непослушный! Прям ужас! В последние года он сам не свой. Из-за переходного возраста он с ума сходит. — Ничего страшного, — выдавил Анатолий Дмитриевич, чувствуя, как горло сжимается от собственной лжи. — У меня самого дети. Я понимаю, как это важно. — Вот-вот, — закивала мать, хотя он не видел ее, но слышал в голосе это доверчивое, теплое движение. — Дети - это святое. Я всегда говорю: главное, чтобы с ними рядом были хорошие взрослые. А вы, Анатолий Дмитриевич, правда хороший учитель. Илья вас всегда очень уважал. Даже дома часто про вас рассказывал. Анатолий Дмитриевич слабо ухмыльнулся. — Рассказывал? — Ну да, — голос матери стал мягче, почти ностальгическим. — Еще в прошлом году постоянно упоминал: "Анатолий Дмитриевич сказал", "Анатолий Дмитриевич объяснил". Он постоянно говорил, что вы очень хороший учитель. Учитель сжал трубку так, что пальцы побелели. Илья рассказывал о нем дома, упоминал, гордился, наверное. А он сейчас сидит и обманывает его мать, прикрываясь заботой об успеваемости. Заботой, которой нет. Потому что ему наплевать на контрольную. Наплевать на пробелы в знаниях. — Я... постараюсь помочь ему подтянуться, — сказал он, и голос его сел. — Он способный мальчик. Просто... Как вы сказали, переходный возраст. Иногда нужен кто-то со стороны. — Ой, Анатолий Дмитриевич, вы прямо мысли читаете, — мать вздохнула с облегчением. — Мы с мужем уже не знаем, как к нему подступиться. А вы - учитель, авторитет многих в школе. Может, он вас послушает. Если нужно будет, занимайтесь сколько угодно. Мы только за. И еще раз спасибо вам большое, что вы есть. "Если бы вы знали, — подумал Анатолий Дмитриевич. — Если бы вы знали, кому вы благодарны". — Не за что, — сказал он. — тогда договорились. Пусть Илья подойдет ко мне завтра, мы обсудим расписание. — Обязательно передам. Всего доброго. — До свидания. Он положил трубку и долго сидел, глядя на телефон. В ушах всё еще звучало это теплое, доверчивое "спасибо вам большое, что вы есть". Мать благодарила его за то, чего он не делал. За то, чего не собирался делать. Она видела в нем спасителя, а он был тем, кто разрушает жизнь ее сына. Анатолий Дмитриевич закрыл глаза и почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он представил, что было бы, если бы она узнала правду. Если бы кто-то сказал ей: "Вашего сына домогается учитель. Тот самый, которому вы благодарны". Она бы не поверила. А потом бы поверила и тогда ее благодарность превратилась бы в ненависть. И была бы права. На улице темнело. Где-то там, в паре кварталов, в своей комнате сидел Илья. И не знал, что его мать только что договорилась с его любовником о дополнительных занятиях, что она благословила их на встречи наедине. Анатолий Дмитриевич усмехнулся собственной мысли. Голос матери застрял в голове, как заноза: "Дети — это святое". Да. Дети - это святое. А он осквернил это своей ложью. Ведь, дети - это счастье и бесконечная любовь, но Анатолию Дмитриевичу, в первую очередь, отцу двоих детей, идти домой не хотелось в очередной раз. Во время дороги, он думал об Илье. О том, как завтра он подойдет к нему и скажет: "Семакин, твоя мама дала добро на дополнительные занятия. Жду после шестого урока". Илья будет злиться. Будет огрызаться, но придет. Потому что он тоже хочет объяснений. Анатолий Дмитриевич подошел к своему подъезду, поднялся на третий этаж. Достал ключи, открыл дверь. В прихожей горел свет. Маринина сумка висела на крючке - дорогая, кожаная, которую она купила в прошлом месяце. Туфли новые, на высоком каблуке. Он замер. Марина не носила каблуки уже давно, наверное с момента, когда Анатолий в последний раз водил её в ресторан. Когда Анатолий Дмитриевич впервые узнал о своих чувствах к Илье и пытался избавиться. Анатолий Дмитриевич прошел в коридор. Из спальни доносились звуки шуршание, щелчок застежки, шаги. — Марина? — позвал он. Она вышла. В коротком черном платье, с укладкой, с яркой помадой. Такая красивая. — Ты чего так рано? — спросила она, поправляя сережку. — А ты куда-то собираешься? — Да, — она отвела взгляд. — Встреча с подругами, мы давно не виделись. Анатолий Дмитриевич смотрел на нее и понимал: врет. Не потому, что умел читать ее мысли. А потому, что знал, что у нее нет подруг, с которыми можно встретиться вечером в субботу в таком платье. Все ее подруги остались в прошлом, вместе с каблуками. — Во сколько вернешься? — спросил он. — Не знаю, — она накинула пальто. — Не жди. Дверь захлопнулась. Анатолий Дмитриевич остался стоять в коридоре, глядя на закрытую дверь. "Интересно, — подумал он. — А она тоже мне изменяет? Или только я?" Он прошел в гостиную и сел на диван с телефоном. — Мать позвала его ужинать, когда он уже собирался уходить в комнату. Илья налил себе суп, сел за стол, уставился в тарелку. Есть не хотелось, но мать смотрела. Пришлось взять ложку. — Илья, — начала она тем голосом, которым обычно говорила что-то важное. — Тут звонил твой учитель истории. Илья замер с ложкой у рта. — Анатолий Дмитриевич, — уточнила мать, словно у него был другой учитель истории. — Говорит, у тебя пробелы по предмету, перед контрольной. Предложил дополнительные занятия. — Чего? — выдохнул Илья. — Занятия дополнительные, — повторила уже с привычном строгостью мать. — Бесплатно, между прочим. Вечером, после уроков, два раза в неделю. Я уже согласилась, конечно. Такое предложение - грех отказываться. Учитель сам вызвался, представляешь? Илья опустил ложку. — Я не хочу, — сказал он. — Что значит "не хочу"? — мать удивилась. — Ты двойки получать хочешь? В ПТУ хочешь поступать? — У меня нет пробелов. — Анатолий Дмитриевич сказал, что есть, — голос матери стал жестче. — Ты с учителем спорить будешь? Он лучше знает. Илья сжал ложку так, что она впилась в ладонь. — Он ничего не знает, — процедил он. — Илья, прекрати, — мать была в секунде от крика. — Ты в последнее время сам не свой. Ходишь мрачный, не разговариваешь, по ночам не спишь. Может, занятия пойдут тебе на пользу. И вообще, это большая редкость, чтобы учитель так заботился об учениках. Ты должен быть благодарен. — Благодарен? — Илья чуть не засмеялся. — Да я... Он осекся. Не мог же он сказать правду. — Что - ты? — мать посмотрела на него. — Ничего, — он отодвинул тарелку. — Я не пойду на эти занятия. — Пойдешь. Я уже дала согласие. Завтра подойдешь к Анатолию Дмитриевичу и договоришься о расписании. Всё, разговор окончен. Она встала, убрала свою посуду в раковину и вышла из кухни. Илья сидел, смотрел на остывший суп и чувствовал, как внутри поднимается злость. На мать, которая не понимает. На учителя, который дебил. — Урод, — прошептал он. — Зачем ты это сделал? Он не уточнял, кого имеет в виду. В комнате Илья рухнул на кровать, уставился в потолок. Наедине с Анатолием Дмитриевичем. Телефон пиликнул. Илья не хотел смотреть, но рука сама потянулась. Сообщение от учителя: "Твоя мама сказала, что ты согласен. Завтра после шестого урока жду. Поговорим". Илья сжал телефон, хотел написать что-то злое, типа "пошел ты нахуй", но пальцы не слушались. Вместо этого он отшвырнул телефон на другой край кровати и уткнулся лицом в подушку. Завтра. Он боялся этого и ждал одновременно.