Протокол чувств: дело №185

Лето 1986 года. Московская область, Одинцовский р-н.

«…Звёзды, упав, все останутся здесь

Навсегда останутся здесь…»

Группа «Кино».

      Тихий шелест бумаг, легкий аромат травяного чая и едва слышный голос диктора по радио.       Светловолосая девушка раздраженно дергает головой в сторону и, лезущая в глаза чёлка слегка смещается вбок. Её длинные, изящные пальцы прокручивают ручку по кругу, а тонкие темные брови сдвигаются к центру, образуя легкую морщинку. Она усердно вырисовывает каждую букву в очередном отчете, прикусывая нижнюю губу, и внимательно следит за тем, чтобы не пропустить ни одного важного уточнения. Ручка скрипит по бумаге, оставляя толстые синие линии – чернила в стержне уже на исходе.       — Всё сидишь за бумажками, Анюта? — слышится сиплый мужской голос из соседней комнаты.       Девушка неожиданно дергается на стуле, но взгляда от отчета не отводит, лишь нервно вздыхает. Она медленно прикрывает глаза, отводит руку в сторону и опускает ручку на деревянную поверхность.       — Отчёт дописываю, — отвечает спустя несколько секунд. В голосе слышится лёгкая усталость. — Точнее дописала. Ваша только подпись осталась, Георгий Иванович.       Мужчина что-то невнятно бурчит и переступает порог кабинета, оказываясь прямо перед девушкой. Он аккуратно раздвигает белоснежный халат в стороны, скрывая красноватые разводы на ткани. Подходит к рабочему столу, подхватывает катающуюся по поверхности стола ручку и размашисто ведет ей по бумаге, оставляя несколько плавных закорючек. Блондинка хмыкает, понимая, что ничего общего эта роспись с паспортной не имеет, но молчит. Тут это совершенно не важно, ведь этот документ дальше кабинета прокурора никуда не уйдет.       — У нас бутылек с перекисью в шкафчике остался?       — Да, — кивает девушка, аккуратно укладывая протокол в картонную папку, и подхватывает ветхие завязки. — Хотите халат замочить?       — Да надо бы, а то Галка меня скоро на порог не пустит. Надоело ей в ночи пятна отстирывать, жалуется, — хмыкает мужчина и пожимает плечами.       — Так давайте я замочу, зачем же супругу лишний раз напрягать?       — Да что ты, Анют, безрукий я что ли? Сам все сделаю, ты мне скажи только, где тазик-то наш? С той недели его не вижу…       — Его Агния Петровна изъяла. У неё ведро протекает, пришлось пожертвовать во благо чистой плитки, — отвечает Анна, тихо посмеиваясь.       — Старая карга-а-а, — раздраженно цедит Георгий Иванович. — Просил же тряпки и тазики у нас не брать, самим позарез нужны. Завхоз ей в помощь, мы то тут причем?       — Агнии Петровне чхать на наши с вами просьбы, она всю войну прошла, мы для нее совсем не авторитет, — с легкой улыбкой произносит блондинка. — Но у нас где-то завалялся ещё один, так что всё же дайте мне халат, я замочу и отстираю. Завтра будет как новый. А вы идите, товарищ Шумов, идите, — мужчина замечает её кивок в сторону настенных часов. — Рабочий день уже пять минут как закончился.       — А самой домой не надо?       — А мне ещё Добровольской отчитываться по последней экспертизе, а она, как вы знаете, по пятницам дочку забирает из детсада и возвращается дорабатывать. Вот я и ожидаю нашего прокурора.       — Ох, ты права, Наташка — тот ещё работяга!.. — Он дергает рукава медицинского халата и медленно снимает прилипшую к батнику ткань. Резко одергивается, неловко чешет затылок и неспешно протягивает испачканную форму блондинке, а она наспех хватается за нее. — Ты, это… Спасибо, Аньк, выручаешь.       — Да не берите в голову, мне не трудно.       Георгий Иванович улыбается ей искренне, подхватывает со стола кожаный дипломат и бегло бросает взгляд на наручные часы. Недовольно шипит, прощается с Анной и практически выбегает из кабинета, скрываясь в темноте прохладного коридора.       Блондинка глубоко вздыхает, огибает деревянный стол и входит в соседнюю комнату.       В глаза ей сразу бросается мертвецки белый свет хирургической лампы. Она неприятно морщится, чуть отворачивается и подходит к деревянной тумбе, под которой валяется небольшой алюминиевый таз. Острым носом черных лодочек девушка подцепляет поддон и молниеносно ударяет по металлу. Таз слегка выкатывается вперед.       Аня сворачивает медицинский халат и небрежно бросает вниз. Рукав цепляется за металлическую ручку таза и повисает на краю, девушка же его поправляет. Забирает стеклянный бутылёк с полки, на глаз льёт перекись на окровавленную ткань. Затем подхватывает таз на руки, несет к мойке и прокручивает металлический барашек в сторону. Холодная, даже ледяная вода пропитывает испачканную ткань и достигает самой кромки посудины. Девушка закрывает кран, отставляет тазик в сторону и ведет головой по сторонам.       Воздух здесь пахнет хлоркой и чем-то ещё: старым деревом, отголосками металла и чуть-чуть формалином. В раковине капает вода из крана и звук отдается эхом в тишине помещения. Аня в который раз ловит себя на мысли, что в такие моменты она чувствует себя героиней детективного фильма или романа.       Внимание блондинки привлекает небольшой кровоподтек на анатомическом столе и испачканный скальпель на марлевой подстилке. Она недовольно цокает, но достает из очередного шкафчика чистую тряпку и отточенными движениями оттирает кровь с поверхности, дезинфицирует хирургический нож, убирает в ящик.       Аня выключает лампы, закрывает дверь секционной на ключ, вновь смотрит на настенные часы и надеется, что Наталья Владимировна вместе со своей очаровательной дочуркой уже вернулись в кабинет. Всё-таки в пятницу ей не шибко хотелось задерживаться допоздна на рабочем месте.       Словно по заказу, уверенный голос Хухлаева перебивает громкий звонок телефона. Он старый, с витым шнуром, трубка довольно тяжелая, будто чугунная. А ещё, когда набираешь номер, диск так противно щелкает, возвращаясь на место, что иногда аж зубы от раздражения сводит. Аня в нем не видит никакого особого шарма, в отличие от своего коллеги, и потому быстрее хватает трубку, дабы прекратить неприятную трель.       — Георгий Иваныч?       — Нет, это Аня.       — А, Во-о-олкова, — лениво протягивает прокурор. — Ну, неси свои отчеты, посмотрим по-быстрому.       — Уже бегу, Наталья Владимировна, — Добровольская первой кладет трубку, заставляя Аню сделать тоже самое.       Девушка снимает с себя белый халат и вешает на спинку стула. Подхватывает сумку со стола на пару с нужными отчетами, выкручивает громкость радио на ноль, отключает лампу и кабинет погружается в непробиваемую темноту. Из кармана брюк достает ключи и выходит из кабинета, закрывая дверь за собой.       Минует длинный коридор, в котором всегда гуляет ощутимый сквозняк. И если в летние дни он спасает, то в зимний период заставляет укутываться во что-то потеплее. На стенах висят потертые плакаты со знакомыми каждому советскому человеку лозунгами: «Соблюдайте технику безопасности», «Не оставляйте электроприборы без присмотра», «Днём – работать, вечером – учиться!».       Поднимается по ступенькам, захлопывает тяжелую железную дверь, но на ключ не закрывает, знает, что через полчаса сюда спустится Агния Петровна – уборщица и если обнаружит дверь закрытой, то она будет ещё долго припоминать забывчивость Анны, не в самом лучшем свете.       Улица встречает её легким ветерком и заходом солнца. И пусть до окончательной стадии заката ещё далеко, но в воздухе уже чувствуется спасительная прохлада. Очень уж нужная в этот период года.       Чтобы оказаться в прокуратуре, Анне нужно всего лишь обойти здание, поскольку вход в детище судмедэкспертов является задним входом, который ведет на цокольный этаж с лабораторией и моргом. Оттуда также можно попасть на первый и последующие этажи, но дверь в запасной коридор всегда заперта на ключ и практически никогда не бывает открытой. Начальство терпеть не может перемещения подчиненных, которые скрыты от глаз, легче уж осуществлять вход и выход через парадный, там ведь восседает дежурный и присматривает за работниками и обычными гражданами.       За углом главного входа стоят три опера, курят. Они приветствуют показавшуюся им девушку, предлагают угостить сигареткой, но получают отказ и возобновляют какой-то свой разговор, теряя сиюминутный интерес. Один из них заразительно смеется, стряхивая пепел в сторону, другой поправляет кожаную куртку и параллельно яро жестикулирует.       — Волкова, тебя Добровольская спрашивала, — слышит девушка со спины, проходя мимо дежурной части.       — Я как раз к ней! — отвечает Анна, минуя нескончаемые ступеньки.       Поднявшись на второй этаж, блондинка подходит к нужному кабинету и настойчиво стучит, дожидаясь ответа. Где-то в глубине здания гулко хлопает дверь, раздаются шаги. Кто-то торопливо идет по коридору.       — Секунду! — кричит Наташа. За стенкой слышится какой-то грохот, затем скрип и, наконец, вновь женский голос, разрешающий войти внутрь.       — Здравствуй, Наташ, — прикрывая за собой, произносит Аня. — Приветик, Элла! Как у тебя дела, красавица?       — Здрасте, тётя Аня! — девчонка вскакивает со стула и подбегает к лаборантке. Она молниеносно обхватывает талию молодой девушки своими ладошками и наскоро отстраняется. — У меня все хорошо, сегодня меня мама пораньше с садика забрала! Только я думала, что мы сразу домой пойдем…       — Эллочка, дорогая, сейчас пойдем уже, — уверяет дочурку Наташа, параллельно копаясь в шкафчике своего письменного стола. Из приоткрытой дверцы выглядывает потрепанная папка с надписью «Дело №147» и уголок детского рисунка – на нем солнце, дом и три несуразных человечка с широкими улыбками. — Я только у тёти Ани отчет посмотрю, и мы сразу домой.       Девочка недоверчиво хмурится, но покорно садится обратно на стул, рассматривая наклеенные газетные вырезки на стене. Аня, смотря на ребенка, мило улыбается, отмечая, что Добровольской очень повезло с характером малышки. Другая бы закатила истерику или вообще довела бы мать и отправилась домой самостоятельно. По классике, такие детишки обычно попадают в неприятности из-за своей детской беспечности и упёртости. Сколько таких пропаж уже было, не сосчитать…       — Чего стоишь-то? Давай отчет.       Волкова едва заметно покачивает головой, оторвавшись от своих мыслей, и протягивает картонную папку, попутно дергая за кончик узелка. Добровольская резко перехватывает отчеты и небрежно бросает на свой рабочий стол, заставляя дочку невольно дернуться от неожиданно громкого звука. Аня к такой показательной беззаботности уже привыкшая, оттого никак не реагирует на хлопок папки о деревянную поверхность. Девушка переминается с ноги на ногу в ожидании, заводит руки за спину, сцепляет в замок. Внимательный, ещё не замыленный возрастом взор неспешно гуляет по кабинету, пытаясь отыскать нечто интересное, занимательное, что может помочь ускорить тихое тиканье настенный часов. Взгляд цепляется за календарь с каким-то незамысловатым пейзажем – тот уже слегка выгорел, а цифры перечеркнуты синей ручкой до середины месяца.       Ужасно уже хотелось домой.       — Значит, ничего, так сказать, криминального по этому мужику у нас нет…       Аня кивает.       — Смерть естественная, все в соответствии возраста и образа жизни. Характерные следы на шеи никак не относятся к причине смерти.       — Но его всё-таки душили? — переспрашивает Наталья.       — Да, но это было задолго до, по состоянию гематомам уже около 5-6 дней, а умер он вчера.       Где-то вдалеке завывает милицейская сирена.       — В заключении что написали?       — Сердечная недостаточность. В крови выявлен алкоголь.       — Ну и, слава богу, одним делом меньше.       — Даже не будешь проверять, кто душил нашего покойничка? — удивляется Волкова.       — Не надо ничего проверять. Жена его душила, — Добровольская закрывает папку и отбрасывает на край стола. — Видите ли, это усиливает ощущения во время… Ну… Ты поняла.       Наташа кивает в сторону Эллы и замолкает. Аня понимающе кивает.       — А у жены неплохая хватка, скажу я тебе.       — Ты бы не удивилась, если бы видела её. Скажем так… Она довольно добротная советская женщина, хотя нет, даже баба. Там не то, что хватка, — блондинка тянется к настольной лампе и щелкает кнопку выключателя. — Там и удар, в случае чего, ощутимый будет.       Волкова тихо посмеивается.       Наташа лишь улыбается, покачивая головой. Она бросает заботливый взгляд на дочку и тут же переводит его на часы. Поджимает губы, недовольно цокает и упирается ладонями в стол.       Аня молча наблюдает за этой картиной и надеется, что в следующее мгновение она будет вприпрыжку покидать здание прокураторы, дождавшись разрешения Натальи Владимировны.       Нет, не подумайте, Анна очень уж любит свою работу и уж точно не ходит на неё, как на каторгу. Просто неделя была не из легких, хотелось уже раствориться в выходных и посветить время лишь себе. И семье. И друзьям. Впрочем, как и в любые выходные в летний период. Сам бог велел в такую благодатную погоду прогуливаться по городу, выезжать на шашлыки и водоемы. А работа никуда от неё уже не денется до самой глубокой старости. Если предначертано ей до неё дожить, конечно же.       — Волкова, — доносится строгий тон прокурора. Девушка вновь вынырнула из своих мыслей и сфокусировала на вытянутой женской руке и пальцах, которых вот-вот уже должны были щелкнуть прямо перед лицом. — Ты заболела что ли? Можешь быть свободна, говорю. До понедельника.       — Спасибо, Наталья Владимировна. Хороших выходных.       — Пока, тётя Аня! — вдогонку кричит Элла и машет хрупкой ладошкой.       — До встречи, красавица!       Волкова быстро преодолевает расстояние до двери и тихо прикрывает за собой. Спускается по лестнице, прощается с дежурным и выходит на крыльцо. Легкий ветерок игриво проскальзывает сквозь распущенные длинные пряди, а последние солнечные лучи выбираются из-за одинокого облака и лениво скользят по девичьей щеке. Где-то неподалеку, в ближайшем дворе, слышится детский радостный крик, а затем наперерез дороге выкатывается ярко-красный мяч.       Блондинка накидывает ремешок сумки на правое плечо, бегло спускается по невысоким ступенькам и направляется в сторону автобусной остановки.       Через какие-то сорок минут она уже щелкает выключателем в прихожей и скидывает надоевшую сумку прямо на пол коридора. Следом отскакивают лодочки и аккуратные, невысокие каблучки тихо бьются о деревянную напольную вешалку.       Волкова расслабленно ступает по прохладному линолеуму прямо в спальню, борясь с желанием отправиться прямиком на кухню и отужинать в рабочей одежде. Всё же она больше любила чистоту и порядок, хотя еда у нее тоже была в приоритете.       Вечер её проходит вполне привычно: ужин, телефонный разговор с мамой и младшей сестрой, которая нагло выхватила трубку у родительницы, выслушивание жалоб на младшего брата, который пропадает днями и ночами со своими дружками. Затем душ и просмотр вечерних тв-программ перед сном, а ещё книга, точнее полстраницы книги, которую смогла осилить блондинка ровно перед тем, как её веки окончательно сомкнулись, и она погрузилась в приятную темноту, изредка нарушаемую ненавязчивыми снами. Наутро она их уже и не вспомнит, да может оно и к лучшему.       И только нежданный звонок в полночь заставит Аню буквально вскочить с нагретой постели и добежать до разрывающегося телефона в коридоре.       Трубка скользит в ладони, а в ушах ещё звенит отголосок прерванного сна и несвязные слова. То ли шепот, то ли крик.       — Волкова, Хван будет у тебя через пятнадцать минут, у нас убийство.       — Боже, Наташ, что такое?       — Мальчик, Ань… Лет тринадцать и ты даже представить себе не можешь, что с ним сделали.       Аня судорожно вдыхает, пальцы сжимают трубку так, что костяшки белеют. В голове туман, но профессиональная привычка уже берёт верх – она машинально начинает прикидывать, что взять с собой: перчатки, блокнот, фонарик…       — Я… я сейчас, — хрипло отвечает она, пытаясь совладать с голосом. — Только оденусь.       — Не трать время на лишнее, бери только самое необходимое.       В трубке раздаются прерывистые гудки. Аня стоит несколько секунд, глядя в темноту прихожей. За спиной – дверь в спальню, где на стуле висит халат, на тумбочке – очки и флакон духов с едва уловимым цветочным ароматом. Всё такое привычное, домашнее, а впереди – то, к чему слишком уж сложно привыкнуть. Тем более за пару месяцев.       Она метнулась в комнату, на ощупь нашла джинсы и рубашку, молниеносно натянула их. Джинсы чуть жмут – видно, опять забыла их погладить после стирки, а рубашка пахнет стиральным порошком: мама передала новую пачку с резким запахом. Весьма ощутимым. На ноги – те же лодочки, что днём, сумку – через плечо. В сумке блокнот с потрёпанной обложкой, ручки, пара перчаток, маленький фонарик.       Выбегает в коридор, наспех застёгивает олимпийку. Зеркало на стене ловит её отражение: растрёпанные волосы, бледное лицо, глаза большие и испуганные.       «Ну‑ка соберись, Волкова», — мысленно одёргивает себя.       Выходит на лестничную клетку. Лифт, как всегда, не работает – лампочка перегорела, ступеньки скрипят под ногами. Где‑то этажом выше хлопает дверь, слышится мужской голос:        — Опять эти ночные вызовы, Люсь, ну сколько можно…       — Тише, Толь, детей разбудишь.       Аня узнает в голосах чету Терентьевых, живущих на два этажа выше. Он – хирург, часто выезжает по ночам на тяжелые операции, даже в выходные, а она – нянечка в детском саду. Работает на полставки, потому что с двумя детьми некому сидеть после школы.       Спустя минуту сосед догоняет её по лестнице, тихо здоровается, обгоняет и даже слегка ускоряется при спуске. Волкова тоже старается не замедляться, но организм, который ещё не до конца проснулся, играет с ней злую шутку.       Во дворе тишина, только редкие фонари бросают жёлтые круги на асфальт. Воздух чуть сырой, ненавязчиво пахнет цветами и чем‑то дымным, наверное, кто‑то жёг костры за гаражами. Аня ёжится, посильнее запахивает олимпийку и прячет ладони в длинных рукавах.       У подъезда тормозит старенькая «Волга» с мигалками. Из окна высовывается Хван и резко поправляет фуражку на голове.       — Садись, Аня, — хрипло бросает он. — Времени в обрез.       Она молча забирается на заднее сиденье. В машине пахнет табаком, кожей и ещё чем‑то медицинским: антисептиком или йодом. На сиденье рядом папка с бумагами, сверху какой-то очередной отчет о проделанной работе.       Виктор заводит мотор, машина трогается. Аня смотрит в окно, на проплывающие мимо дома с тёмными окнами. Где‑то там спят люди, дети, семьи, а она едет туда, где больше нет ни сна, ни улыбок, ничего положительного. Там поджидает смерть, насилие, скорбь.       — Что известно? — тихо спрашивает она.       — Пока ничего конкретного, — хмуро отвечает Хван, не отрывая взгляда от дороги. — Нашли в кустах, рядом — велосипед.       — Кто нашел?       — Отец мальчика, с ним сейчас Наталья Владимировна работает.       Он замолкает, и в салоне повисает тяжёлое молчание. Только мотор урчит, да шины шуршат по асфальту. Аня сжимает в кармане сумку, чувствуя, как внутри растёт знакомый холодок – смесь тревоги и профессионального азарта. Работа начинается.