Второй шанс Сансет \ Sunset Reset

Глава 18 — Перед бурей       Янтарная аликорн приблизилась к жеребцу, стоявшему перед кроватью в форме сердца с алыми простынями. Сансет, как всегда, выглядела безупречно. Она возвышалась над большинством жеребцов, и всё её тело было изваянием физического совершенства — подтянутое, атлетичное, но без бугрящихся мышц, какими славились некоторые пони.       Шайнинг Армор, напротив, оказался... очаровательно сексуален. Поджарый и высокий, молодой жеребец стоял на пороге полного расцвета, который обещал превратить его в чертовски лакомый кусочек. Но даже без этого последнего шага он обладал мальчишеским шармом, что прямо-таки кричал «милашка».       — Привет, — произнесла Сансет, потянувшись погладить Шайнинга по щеке.       Жеребец ответил тем же:       — И тебе привет.       — Итак... мы здесь, — Сансет покосилась на кровать.       — Ага... здесь... мы, — отозвался Шайнинг.       — Долгий... был путь, — продолжила она.       — Но... оно того стоило, — подхватил Шайнинг Армор.       И тут оба пони испуганно вскрикнули: Каденс издала раздражённый вопль, подхватила их магией и швырнула на кровать в правильные позы.       — ДА СДЕЛАЙТЕ ВЫ ЭТО УЖЕ! — заорала она, плюхнулась обратно и, надувшись, принялась уплетать попкорн, парящий рядом.       Сансет Шиммер втащила себя в ванную, которую делила с Каденс, с тем же воодушевлением, с каким идут на казнь. Ночь выдалась беспокойной: кошмары, в которых принцесса Селестия доходчиво объясняла, почему Сансет — полное ничтожество как пони, мешались с чувством вины за то, что она бросила ночёвку Твайлайт, проговорившись о человеческой культуре. Вдобавок Селестия сегодня попозже собиралась тащить её на встречу с послом грифонов.       Смутные воспоминания о грубоватом старом кото-птице, с которым она встречалась ещё кобылкой, накладывались на известный факт: вся так называемая Грифонья «Империя» — один крупный город с горсткой дальних ферм и торговых деревушек, — явится в Эквестрию клянчить деньги, а Селестия заставит Сансет извиняться лишь за то, что та называла вещи своими именами. Всё это складывалось в какую-то дьявольскую пытку, которую янтарному аликорну предстояло вынести.       Не будь у неё земнопоньской выносливости, Сансет попросту состряпала бы что-нибудь в алхимической лаборатории, симулировала простуду и заползла обратно в постель. Но теперь, став аликорном, она уже не знала, сколько дистиллированной болезни выдержит её организм, прежде чем захворает по-настоящему, а экспериментировать ей совершенно не хотелось.       Янтарный аликорн глянула в зеркало, и ей пришлось подавить желание поморщиться. Растрёпанная грива выглядела как обычно после сна, но кроваво-красные глаза, смотревшие на неё в ответ, заставили Сансет содрогнуться. «Ещё одна неделя, семь дней, сто шестьдесят восемь часов», — сказала она себе.       А потом Сансет сможет вернуться на Землю.       Снова лишиться магии.       Жить в крохотной квартире-студии, ожидая, когда портал откроется вновь.       А потом… «И НЕ ВОЗВРАЩАЙСЯ!»       Сансет зажмурилась и уронила голову, силясь собраться с духом — на плечи давила гнетущая тяжесть. Как хотелось убедить себя, что это был просто дурацкий сон. Что Селестия не раз доказывала свою заботу о янтарной аликорнице. Что… мать… любит её.       Хотелось — но не получалось.       Факты кричали об обратном.       На спину легло крыло, и мягкий, полный нежной заботы голос произнёс:       — Сансет, тебя что-то тревожит? Может, хочешь поговорить?       Сансет привалилась к Каденс, перенеся на неё часть веса, благодарная уже за то, что рядом есть другая аликорница.       — Просто… устала, — пробормотала она, уткнулась носом в гриву Каденс и глубоко вдохнула. Хотя они только встали с постели и со вчерашнего вечера не притрагивались ни к каким средствам для ухода, грива пахла клубникой.       Вся выдержка Сансет ушла на то, чтобы не рухнуть на подругу и не телепортировать их обеих обратно в кровать — туда, где можно раствориться в аромате Каденс и притвориться, что день ещё не начался. Но Сансет знала: сделай она такое — Каденс запаникует. Эта кобыла спала с величайшим чудовищем своей жизни не из жажды близости, а потому что боялась чудовищ поменьше.       А если бы Сансет поддалась низменным желаниям… Почему-то мысль, что Каденс уступит из страха, казалась ей ещё отвратительнее, чем мысль о сопротивлении.       — Прошлой ночью ты плакала во сне и звала маму, — еле слышно прошептала Каденс.       Сон слетел с Сансет мгновенно. Она замерла, потом выпрямилась и уставилась на другую пони.       — Я… э-э…       Каденс не отводила взгляда.       — Может, есть что-то, о чём ты хочешь со мной поговорить? — спросила она, и её рог засветился, включая воду в ванной. Глаза её ни на миг не отрывались от Сансет, пока она собирала свои принадлежности для ухода за ртом и гривой.       Впервые с момента прибытия в Эквестрию Сансет пожалела, что больше не в своём старом человеческом теле. Человеческие сны были хаотичными и глупыми. Сны пони — или, по крайней мере, подсознание пони — отличались куда большей упорядоченностью. Когда пони были счастливы, им снилось то, что делало их счастливыми. Когда они чего-то хотели, им обычно снилось, каково было бы это желание исполнить. А когда пони что-то расстраивало, приходили кошмары, чтобы напомнить, что именно это было.       — Если подумать, может, потому люди и умеют не обращать внимания на всякое дерьмо куда лучше нас, — рассудила Сансет.       — Сансет!       Окрик Каденс выдернул её обратно в реальность, и янтарная аликорн опустила взгляд на подругу.       — Ладно! Ладно! — сдалась она, плюхнулась задом на кафельный пол и обмякла под тяжестью, навалившейся снова, стоило разуму сосредоточиться на насущной проблеме, — мне... прошлой ночью приснилось, будто я вернулась на Землю на три года, а когда возвратилась обратно... Селестия... больше во мне не нуждалась.       Приподнятая бровь Каденс сказала Сансет всё, что нужно было знать о мнении розовой принцессы насчёт её страхов. Каденс считала их глупыми, — это... — начала она и умолкла, выключая воду, которая продолжала литься в ванну, пока та не переполнилась, — с чего ты вообще это взяла?       Услышав вопрос, Сансет в гневе стиснула зубы. Очевидно же, что она и мысли не допускала, будто идеальная принцесса Селестия могла вот так взять и бросить её в чужом мире, где магия теряла всякий смысл и где пришлось положиться на доброту почти незнакомки — какой-то причудливой копии той самой пони, что вышвырнула её с самого начала!       — ПОТОМУ ЧТО ТАК ВСЁ И БЫЛО! — с надрывом выкрикнула Сансет подруге, — даже после того, как портал закрылся и запер меня там, как я думала, ещё на три года, даже после того, как я доказала, что изменилась, даже когда все мои друзья отвернулись от меня и бросили рыдать посреди комнаты — ни разу, ни единого разу она мне НЕ НАПИСАЛА!       Уши Каденс прижались, вся она съёжилась в покорной позе, и Сансет поняла, что опять вскочила на ноги. Она опустила голову и отступила. Молодец, идиотка, снова её напугала.       Когда Сансет отодвинулась, розовая принцесса нервно облизнула губы.       — Ты про тот дневник? Который ты, эм… не можешь найти?       Напоминание о том, как она потеряла одну из самых важных вещей в своей жизни, ничуть не улучшило Сансет настроения.       — Ага.       — Ну… у меня, возможно, есть этому объяснение, — сказала Каденс, — но тебе оно не понравится.       — В каком смысле? — нахмурившись, спросила Сансет и подняла голову.       Каденс подошла к краю их ванны, опустила копыто в воду и принялась водить им по кругу.       — Ну, я думала об этом с тех пор, как мы встретили Твайлайт. И… — лицо розовой принцессы слегка посуровело, — помнишь, ты рассказывала, что принцесса Селестия всё-таки написала тебе несколько раз, когда ты только попала на Землю?       Сансет поморщилась от нахлынувшего воспоминания.       — Ага, — признала янтарная аликорн, — она… спросила, там ли я, потом спросила, в порядке ли я, а потом… спросила, не знает ли кто-нибудь, у кого оказался дневник, что случилось с его предыдущей владелицей.       Сансет было очевидно, что принцесса Селестия ужасно за неё волновалась. Но, к своему стыду, всё, что Сансет тогда чувствовала, — это удовлетворение от того, что заставила великую аликорн паниковать.       — А потом ты встретила Твайлайт Спаркл, и… кое-что случилось, — Каденс могла бы и не продолжать. В конце концов, Сансет сама рассказала ей эту историю.       Янтарная аликорн медленно кивнула, всё ещё не понимая, к чему всё идёт.       — Ага.       Лицо Каденс помрачнело.       — А потом она бросила тебя там, — розовая принцесса нахмурилась, — бездомную, искалеченную, на милость существ, к которым ты, очевидно, не испытываешь ни капли уважения.       — Та-ак, — медленно протянула Сансет, бросив на Каденс настороженный взгляд, — к чему ты клонишь, Каденс?       — Я думаю, что Твайлайт Спаркл — взрослая, та, которую ты встретила первой, — слишком поспешно уточнила розовая принцесса, — удерживала тебя подальше от Селестии, а Селестию — подальше от тебя.       Сансет нахмурилась, услышав ту чушь, что только что слетела с губ Каденс, и в её взгляде мелькнула изрядная доля злости.       — Чего?!       Розовое копыто взметнулось, упреждая любые возражения.       — Я же сказала — тебе не понравится. Но просто выслушай секунду, прежде чем что-то говорить, — произнесла Каденс, — после всего, что между нами случилось, я пересматриваю всё, что видела с тех пор, как стала аликорном, понимаешь?       — Ладно, — ответила Сансет, выставляя защиту и не совсем понимая, куда клонит Каденс… что бы та ни затеяла. Но если розовой пони нужно было облегчить душу, янтарный аликорн не собирался ей мешать.       — Когда я впервые попала в Кантерлот, Селестия меня просто заворожила. Я думала, она идеальна. Большая пони, на которую все остальные смотрят снизу вверх — во всех смыслах. Я хотела стать такой же, как она. И Селестии, похоже… нравилось, что я такая. Но с тех пор как мы подружились, я словно отошла на шаг, чтобы осмотреться как следует. И чем дольше я рядом с ней, тем яснее вижу: ей нравится, когда другие пони глядят на неё и твердят, какая она замечательная. Она, можно сказать, сама это поощряет.       Сансет фыркнула и закатила глаза.       — Ага. И все эти лекции о смирении и прочей ерунде — просто пустые слова Мамы, надо полагать.       — Да! — выпалила Каденс, но тут же осеклась под сердитым взглядом Сансет, и счастливое выражение мигом слетело с мордочки розовой принцессы, — и… нет. Думаю, Селестия верит в то, что говорит, но… ну… говорить-то она красиво умеет, а вот сама своим словам не следует. Годы и годы такого лицемерия превратили Кантерлот в один гигантский раздутый эго-тур, битком набитый поддакивающими кобылами, которые кивают на всё, что она ни скажет!       Чем весомее становились доводы против Селестии, тем острее янтарная аликорница ощущала потребность осадить мысль Каденс.       — Ну, тебя понесло, — пробормотала Сансет.       Каденс изогнула бровь.       — Да ну? Тогда взгляни на королевский двор! Сено, да посмотри хоть на всю Эквестрию, если уж на то пошло! Где хоть одно несогласное мнение? Когда хоть один пони по-настоящему с ней спорил? Где тот пони, что должен стоять за спиной Селестии и шептать «ты не идеальна», пока все остальные выкрикивают её имя?       Сансет чувствовала, как в ней закипает гнев от оскорблений, которыми Каденс осыпала её мать, но розовая принцесса подняла копыто.       — Пойми меня правильно, Сансет. Селестия — замечательная пони. Ни одна пони в Эквестрии не смогла бы сделать и половины того, чего достигла Селестия, даже если бы прожила вдвое дольше, — сказала ей Каденс, — но... у неё есть свои недостатки. И её эго — самый большой из них.       — Ладно, хорошо! Она лицемерка, — проворчала Сансет. Она слишком устала, чтобы сильно сопротивляться, — я это поняла примерно тогда, когда самая знаменитая и уважаемая пони в Эквестрии — та, что ходила на все вечеринки и имела сраный праздник, школу, цветок... да к чёрту, чуть ли не всё на свете, названное в её честь так или иначе, — сказала мне быть скромной! — Хм... Оглядываясь назад, это, наверное, было одной из причин, почему я перестала её слушать.       Но даже если Сансет и принимала то, что говорила Каденс, она всё ещё не видела в этом смысла.       — Так какого чёрта это имеет отношение к Твайлайт Спаркл?       Каденс глубоко вздохнула и вошла в воду, пока та не сомкнулась у самого подбородка.       — Признаю, взрослую Твайлайт я не встречала, но с этой кобылкой провела достаточно времени. Сансет, я в жизни не видела, чтобы кто-то так боготворил своего героя, как она тебя. Не будь она столь юна, я бы сказала — это граничит с одержимостью.       — А если бы такую кобылку отдать под опеку Селестии? — риторически спросила Каденс и содрогнулась, хоть и лежала в тёплой воде, — даже представлять не хочу, какая бы пони из этого вышла.       Тёплая вода обволакивала Сансет, пока она спускалась в ванну, и от этого она лишь сильнее хмурилась, глядя на Каденс.       — Твайлайт была принцессой, — произнесла янтарная аликорн, — крылья и рог не раздают тем, у кого винтиков не хватает, Каденс.       — Срочная новость, Сансет: принцессы не идеальны! — отрезала розовая пони, — селестия — самовлюблённая эгоманьячка, которой весь Кантерлот задницу лижет! А я трусиха, сбежала, вместо того чтобы помочь тебе, когда ты осталась одна и перепугалась. Пни меня! Я теперь и ночи не могу проспать, чтобы кто-нибудь не держал моё копыто. Честно говоря, с твоими проблемами с гневом ты во многих смыслах наименее проблемная из принцесс!       Сансет отвернулась от Каденс, не зная, как отнестись к этому выпаду против Твайлайт, а розовая принцесса продолжала:       — Уж поверь мне, Сансет. Я знаток любви, в том числе той её тёмной, одержимой разновидности, что не приемлет отказа. И если бы Селестия пестовала ту Твайлайт, которую ты встретила, так же, как она пестовала тебя... ничуть не сомневаюсь: угодница, которую породило бы такое обращение, не потерпела бы ничего между собой и главным местом в сердце Селестии. Тем самым, что твоя мать предназначила для тебя.       Вместо того чтобы сказать Каденс, какую чушь та несёт, Сансет оставила своё мнение при себе.       Принцесса Твайлайт... она была не такой.       Она пощадила Сансет, хотя та, бывшая единорожка, ставшая человеком, дала ей все основания покончить с собой.       Вот только... а есть ли у нас в Эквестрии вообще смертная казнь?       Она хотела, чтобы Сансет познала Магию Дружбы.       После того как получила титул Принцессы Дружбы, сделав меня вечной второй на той должности, о которой я могла только мечтать.       Она... оставила Сансет с людьми, которые должны были стать её друзьями.       С людьми, которые без устали тыкали меня носом в мои же ошибки и видели во мне не более чем лишний балласт, от которого нужно избавиться при первых признаках беды, — сказала себе Сансет, вспоминая, как Рейнбумы ни разу не позвали её играть с группой до самой Битвы Групп и как мгновенно ополчились на неё из-за случая с А-нон-а-мисс. Рейнбоу даже соорудила огромный плакат из нескольких частей, чтобы напомнить всей школе о первом громком провале Сансет во время подбадривающего митинга перед Играми Дружбы.       — Нет, — прошептала Сансет едва слышно. Те девочки были её подругами. Несовершенные, не умеющие прощать, но... янтарная аликорн знала, что по-прежнему сильно к ним привязана. И знала, что они тоже о ней заботились. Она не позволит сомнениям очернить любовь, которую к ним питала.       Но Твайлайт... Принцесса Дружбы всего лишь прислала ободряющее письмо, когда друзья отвернулись от Сансет. И то — куда лучше, чем то, что она сделала во время Игр Дружбы. А когда Сансет написала ей, что жизни людей в опасности, та даже не удосужилась ответить!       Каденс прочистила горло, и Сансет снова подняла взгляд на розовую аликорн, чья морда выражала искреннее сочувствие.       — И... есть ещё кое-что, о чём я размышляла, — сказала она, — в той, другой временной линии, Селестия вообще знала, что ты вернулась?       — Что? — Сансет озадаченно нахмурилась.       — Она тебя видела? Ты говорила с ней или как-то встречалась до того, как украла ту магическую корону? — спросила Каденс.       Вопрос был настолько глупым, что Сансет закатила глаза.       — Ты правда думаешь, что мне удалось бы уйти от Селестии, если бы она меня увидела? — Скорее всего, огромная аликорн заперла бы её в личных покоях со всеми удобствами, какие только мог предложить Кантерлот, а потом отменила бы все свои встречи на неделю, чтобы побыть с ней.       Каденс усмехнулась.       — Тогда пропусти это через свой блестящий ум. Принцесса Селестия узнаёт, что ты приходила и ушла, лишь после того, как ты украла корону. Но вместо того, чтобы броситься за тобой, как ей хотелось бы, Твайлайт Спаркл вызывается добровольцем — ведь обиду нанесли именно ей. А потом, когда всё уже сказано и сделано и ты... повержена, она вспоминает, как принцесса Селестия, твоя мать, отреагировала на весть о том, что ты приходила и ушла, не имея шанса спасти тебя от самой себя. Я поняла, как много ты значишь для пони, что называет себя моей тётей, уже через пять минут после приезда в Кантерлот. Представь её обезумевшей от горя кобылой, которая только что разминулась с дочерью после долгих лет разлуки.       — Нет... это не.., — сансет, не в силах мыслить здраво, снова опустила взгляд в воду.       — Но... д-дневники, — проговорила она, — те, о которых я тебе рассказывала... рабочие копии. Селестия никогда не писала в своём. Даже после того, как я изменилась...       — Ты про тот дневник, что, по твоим словам, был у Твайлайт? — сухо произнесла Каденс, и лицо её снова помрачнело, — единственная вещь, которая позволила бы тебе помириться с мамой через разделяющее вас измерение и сместить принцессу Твайлайт с места любимой пони на второе, — вещь, о которой она легко могла узнать в случайном разговоре с Селестией, ведь у неё самой наверняка была такая же книга? Тот самый дневник?       Сансет вздрогнула от этого намёка.       — Брось, Сансет. Ты умнее меня, а я уже могу назвать два способа, как та кобыла могла получить его от Селестии, не вызвав и тени подозрения, — сказала ей Каденс, — ей достаточно было просто попросить изучить его или сделать незачарованную копию и подменить настоящую книгу.       Сансет закрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов.       К несчастью, именно это и требовалось разуму янтарной аликорнши, чтобы проанализировать ситуацию и начать делать выводы. В словах Каденс был определённый смысл. Даже когда Сансет была единорогом, принцесса Селестия интересовалась всем, что она делала, с самого юного возраста. Для этого, в конце концов, и нужен был дневник. Способ для Сансет рассказывать кобыле о своём дне в упорядоченной форме. Это было то, что требовалось маленькой кобылке, чтобы привести в порядок свои хаотичные мысли. И только когда Сансет стала старше, она начала использовать его как систему прямого обмена сообщениями.       И то, что Селестия не писала ей даже после Битвы Групп... теперь, когда Сансет думала об этом на более холодную голову... она действительно считала это крайне странным.       Но стоило представить, что единственная пони, на которую она могла положиться, единственная подруга, оставшаяся с ней, когда все прочие отвернулись, — именно она так небрежно всадила ей нож в спину... и желудок аликорнши скрутило спазмом, — зачем ты всё это говоришь? — пробормотала Сансет.       — Потому что я люблю тебя, Сансет, — с тревогой прошептала Каденс, — вчера вечером ты говорила с Вельвет о Селестии, но, по-моему, есть ещё одна кобыла, с которой ты себя сравниваешь. Кобыла, с которой ты заодно сравниваешь и Селестию. И смотреть, как ты терзаешься из-за этого идеального пони — скорее всего, лишь плода твоего воображения, — пока кричишь на собственную мать, у меня просто сердце разрывается!       — Твайлайт Спаркл… или, скажем так, принцесса Твайлайт Спаркл, — розовая принцесса выплюнула титул, точно грязное ругательство, — она и единой твоей слезинки не стоит.       Когда розовая и янтарная аликорны вышли из королевских покоев Сансет навстречу новому дню, Каденс уже начинала думать, что, возможно, перегнула палку, набросившись на характер принцессы Твайлайт. После их разговора Сансет замкнулась в себе и всем своим видом давала понять, что ни в каких беседах не заинтересована. Хуже всего — это ничуть не походило на привычные сигналы Сансет Шиммер в духе «только попробуй меня задеть, и я превращу твою гриву в костёр».       Она и вправду была расстроена.       Отлично сработано, Каденс, сказала себе розовая принцесса. Пусть Сансет и не готова была это услышать, но поднять эту тему требовалось непременно — ты просто не могла видеть её расстроенной. Она остановилась и, нахмурившись, посмотрела на себя. О, замечательно, теперь уже я себя грызу.       Сансет прошла ещё несколько шагов, прежде чем заметила, что Каденс нет рядом, и обернулась.       — Что-то не так?       — Это… — Каденс вздохнула и покачала головой, — прости, что сразу на тебя всё это вывалила, — сказала она, догнав другую пони, — но тебе нужна помощь, Сансет. Помощь, которую я могу дать, только если мы всё это вытащим наружу. Помощь, которую Каденс не могла не дать пони, в которую была влюблена.       По непонятной для Каденс причине лицо Сансет исказилось злобой.       — Может, хватит уже? — потребовала та и перешла на быструю рысь, — твайлайт… да какая разница? Она сейчас всего лишь маленькая кобылка.       Каденс ускорилась, не давая ей уйти.       — Это важно для тебя, а ты важна для меня! — сказала розовая принцесса, — и я ничего не имею против этой малышки. Она не сделала ничего плохого.       — Рада, что мы с этим разобрались, — ответила Сансет.       — Как и с Селестией, — добавила Каденс, когда они подошли к двери в обеденный зал, и распахнула её своей магией.       Сансет замерла с полуоткрытым ртом, готовая выпалить ответ, но, заметив за длинным столом ещё более крупного аликорна, который явно их дожидался, осеклась. Она захлопнула рот и, повернув голову к Принцессе Селестии, натянула фальшивую улыбку.       — Привет, мам. Доброе утро.       — Спасибо за комплимент, Сансет. Приятно знать, что ты одобряешь мою работу, — отозвалась та и кивнула аликорну рядом с огненной, — каденс.       Розовая принцесса кивнула и направилась к своему месту.       — Тётя.       — Сегодня важный день, — произнесла Селестия, когда обе девочки уселись за уже накрытый стол, выглядевший чуть более изысканно, чем обычно. Помимо дополнительных порций фруктов, блинчиков и щедрой порции овсянки со взбитыми сливками, на столе стояли три бокала для шампанского, наполненные игристым сидром.       Каденс невольно задумалась: то ли Селестия готовит их вкусовые рецепторы к, вероятно, более изысканному ужину этим вечером, то ли они собираются что-то праздновать, пока высокая кобыла‌‍‌‍‌‌‍‍‌‍‌‌‍‌‌‍‌‍‌‌‌‍‌‌‌‌‍‍‍‌‍‌‌‍‍‌‌‍‌‍‌‌‍‍‌‍‍‍‌‍‍‌‌ продолжала говорить.       — Я хочу, чтобы вы обе вернулись в замок к десяти. Это даст вам более чем достаточно времени, чтобы навестить учителей и забрать все задания на день. А потом мы вас обеих оденем и уложим ваши гривы.       Но прежде чем приступить к еде, любопытство отвлекло Каденс от куда более важных вопросов — тех, что касались подруги и делегации грифонов. Кое-что, в чём Каденс следовало признаться себе, вылетело у неё из головы перед лицом вещей поважнее: Шайнинг Армор и ухудшающееся настроение Сансет.       — Кстати, ты слышала что-нибудь от министра Борд о директоре Синч?       Селестия позволила себе лёгкую усмешку.       — На этот счёт, — произнесла она, и её рог засветился. Газета, лежавшая на столике в дальнем конце зала позади белой аликорницы, взмыла в воздух и предстала перед Каденс.       ДИРЕКТОР СИНЧ АРЕСТОВАНА       Ми Аморе Каденца — принцесса школьной реформы?       Каденс моргнула, уставившись на заголовок, затем прижала газету копытом к столу и пробежала глазами статью на первой полосе.       — Похоже, Синч восприняла совет «иди в свою комнату» буквально, — сказала она, снова поднимая взгляд на белую аликорницу.       Отчасти Каденс и хотелось бы испытать капельку жалости к той кобыле, которую, как писала газета, обнаружили съёжившейся в собственном кабинете и не выходившей до семи часов, пока гражданская гвардия Кантерлота не выломала дверь и не выволокла единорожку наружу, но... она просто не могла найти в себе сил для этого.       — Кроме того, имелась изрядная доля улик, которые вы двое передали и которые изобличают эту кобылу в дюжине незаконных арестов, по времени совпадающих со спортивными мероприятиями с участием Академии Кантерлот, многочисленных письмах с шантажом и ряде прочих разнообразных преступлений, перечисление которых, думаю, испортило бы нам завтрак, — добавила Селестия, прежде чем Каденс успела перевернуть страницу и дочитать историю до конца.       Стул рядом с ней заскрёб по полу, и Каденс почувствовала, как шерсть Сансет коснулась её плеча, когда аликорница покрупнее заглянула в газету.       — Боже, а мы-то думали, она просто позволяла спортсменам избивать учеников послабее, — нахмурившись, произнесла та.       Селестия отпила чаю и несколько секунд хмуро разглядывала чашку, парящую в магическом поле, прежде чем снова поднять взгляд на двух аликорнов поменьше. Затем она подхватила магией три бокала с игристым сидром и раздала их.       — Итак, за твой первый поступок в качестве принцессы, Каденс. До дна.       — До дна, — эхом отозвались обе аликорны. Сансет подхватила бокал магией, Каденс взяла свой копытами, и они чокнулись.       С ритуалом было покончено. Бывшая пегаска запрокинула голову, опрокидывая в глотку крошечную порцию игристого сидра, и… расправила крылья. По телу прошла судорога — отвратительная жидкость обожгла рот, но рвотный рефлекс спас Каденс: она не проглотила пойло, а выплюнула его прямо на разложенную перед ней еду, обрызгав всё вокруг, и зашлась в приступе кашля, отчаянно пытаясь избавиться от оставшегося привкуса.       Сансет повезло меньше.       — ГА-А-А-А! ЖЖЁТСЯ!       Янтарная аликорн откинулась на спинку стула, судорожно скребя копытами по горлу. В следующий миг кувшины с молоком, водой, соком и небольшая миска с нарезанными персиками, повинуясь её телекинезу, поплыли к Сансет и принялись выливать содержимое в распахнутый рот. Так продолжалось, пока щёки не раздулись — тогда она резко отвернулась от Каденс и извергла всё обратно. После чего схватила кувшин с молоком копытами и залпом осушила остатки.       Сидевшая напротив Селестия окинула обеих обеспокоенным взглядом.       — Так... эм, я так понимаю, сидр ни одной из вас не понравился?       Сансет отшвырнула пустой кувшин, и тот разбился об пол. Она уставилась на мать.       — Какой, к чёрту, сидр?! — в ярости выкрикнула янтарная аликорн, расправляя крылья, и указала на крошечный пустой бокал, лежащий на боку, — что это за дерьмо такое было?       Выдержав гневный взгляд дочери несколько секунд, Селестия посмотрела на свой собственный пустой бокал и вздохнула.       — Я ещё утром поняла: с моим чаем что-то не так, — произнесла она и перевела взгляд на Сансет, — перед вашим приходом я добавила в твой сидр несколько капель магического зелья — хотела проверить, заметит ли кто-нибудь из вас подвох.       Сансет с грохотом опустила копыто на стол, и столешница треснула. Каденс поспешно отскочила в сторону — янтарная аликорн в ярости взвилась на дыбы.       — КАКОГО ХРЕНА ТЫ ВООБЩЕ ТАКОЕ УСТРОИЛА? — потребовала она ответа, но тут же лицо её исказилось промелькнувшим сомнением. Она перевела взгляд с отставленных бокалов на белую аликорн, — что за дрянь ты нам подмешала?       — Подмешала? — переспросила Селестия, но тут же покачала головой и вздохнула, — неважно. Отвечаю на оба твоих вопроса: это слабое зелье на основе мази зебр, оно лишает чейнджлингов способности менять облик.       Пока янтарная аликорн принимала своё «злое, но задумчивое» выражение лица, Каденс уставилась на Принцессу Селестию.       — Ты думала, мы чейнджлинги?       Селестия застонала и закатила глаза.       — Конечно нет, Каденс, — произнесла она, переведя внимание на розовую принцессу, — но вы двое — единственные пони в Кантерлоте, кому я могу довериться настолько, чтобы попросить помощи в одном проекте, над которым я работаю. Вы проводите вместе почти каждую минуту бодрствования и спите в одной постели по ночам. Вы защищаете друг друга и предотвращаете нежелательные события, даже когда пассивная защитная магия Сансет не активна.       — Пассивная… что-как-там? — спросила Каденс.       Сансет вздохнула и посмотрела на розовую принцессу.       — Кое-какая базовая защитная магия. Я поддерживаю её почти машинально, чтобы уберечься от приворотных зелий и… ну, скажем так, мне не нужно бояться, что ты из мести уменьшишь меня, пока я в ванной.       — Хризалис могла годами оставаться на свободе, — продолжила Селестия, едва Сансет умолкла, — а значит, у неё было время расставить пешки по всей Эквестрии. Как и предложила Сансет, я связалась с вождями зебр и выяснила, что один из них знает рецепт мази, которая проявляет истинную сущность чейнджлингов. После этого я создала зелье с тем же действием. К сожалению…       Пока Селестия, по всей видимости, подбирала верные слова, чтобы объяснить свои действия, по спине Каденс пробежал холодок. Ей претила сама мысль о том, что чейнджлинги где-то рядом. Наблюдают. Выжидают. Только и ждут идеального момента для удара.       Каденс оглянулась на дверь за спиной, будто та могла вот-вот распахнуться и впустить целый рой этих тварей, и потянулась к пони, сидящей рядом.       — На вкус как пережаренные конские яблоки, — невозмутимо произнесла Сансет прежде, чем Каденс коснулась её копыта. Другая пони вздрогнула от прикосновения розовой принцессы и сжала их бабки вместе с невероятной силой.       Селестия поморщилась.       — Я думала, мне удалось вывести этот привкус прошлой ночью, — сказала она, опуская взгляд на чай, — хотя теперь понимаю: просто большинство вкусовых рецепторов погибло после предыдущих проб зелья.       — Ну, ты могла бы хотя бы сказать нам, чем занимаешься! — воскликнула Каденс, и страх, который она испытывала при упоминании слова на «Ч», лишь подогревал её волнение, — или просто оставить эту… штуку такой, какой её делают зебры?       Переднюю ногу Каденс слегка потянуло — Сансет поёрзала на месте и скорчила кислую мину.       — Нет, не могла. Это разрушило бы нашу объективность, — пробормотала янтарная аликорн, явно чувствуя неловкость от того, что защищает действия Селестии.       — И я не могу допустить, чтобы по Кантерлоту разгуливали пони, покрытые зелёной слизью, — добавила вторая солнечная принцесса, — даже если бы удалось выдать это за новый вид макияжа, пони, разоблачённый как чейнджлинг в уединении собственного дома, никому из нас не поможет, — она вздохнула и покачала головой, — похоже, придётся начинать всё с чистого листа.       На мгновение между тремя принцессами повисло напряжённое молчание. Сансет нарушила его недовольным ворчанием.       — Ага, ну... полагаю, хорошо, что ты нам доверяешь настолько, что мы не разболтаем секрет. Даже если твоя дурацкая манера ходить вокруг да около вызывает желание врезать тебе по лицу.       Селестия окинула их обеих сочувственным взглядом.       — Простите, что вам пришлось неудобно. Сделать так, что вам обеим стало плохо, — это последнее, чего я хотела, — сказала она, — но если вам от этого станет хоть немного легче, я, скорее всего, ближайшие несколько дней не смогу есть ничего, кроме торта со вкусом картона.       Легче не стало. Каденс никогда толком не понимала, каким образом чужие страдания должны облегчать участь того, кому и без того паршиво.       — Не особо, — проворчала Сансет, подхватывая ложку магией и с опаской оглядывая еду, которую Каденс не залила своим напитком, — меня ещё от чего-нибудь вывернет?       Селестия покачала головой, её рог засветился, и Каденс увидела, как жидкость, извергнутая ими обеими, окуталась золотым сиянием, а затем исчезла.       Разговор вскоре вернулся к подготовке к визиту грифонов, и Каденс немного утешилась тем, что Принцесса Селестия действительно принимала меры для выявления чейнджлингов — помимо дополнительных мер безопасности на предстоящей коронации Сансет. Постепенно всё вошло в колею, которую можно было назвать обычной для трёх аликорнов, и Селестия напомнила им, чего ожидать при встрече прибывающего посла.       Время шло, и Каденс поняла, что уже опаздывает по собственным утренним делам. Розовая принцесса на мгновение задумалась, не отложить ли их на три дня, но… «Ещё три дня Сансет может и не пережить», — мелькнуло у неё в голове. Она окинула взглядом изобилие на столе и выбрала то, что удобнее взять с собой, пока Селестия продолжала рассуждать о том, как важно просто позволить грифонам спустить на тормозах… что-то. Каденс не особо вслушивалась.       — Что ж, тётушка, думаю, нам пора.       Селестия моргнула, когда Каденс поднялась на копыта, и Сансет слегка помедлила, прежде чем отпустить её, позволив розовой принцессе засеменить прочь от стола. Не настолько быстро, чтобы остальные заподозрили неладное, но быстрее её обычного шага.       — Эм, Каденс? Времени ещё полно, — заметила Сансет, поднося ко рту ложку с овсянкой, удерживаемую магией.       Каденс на мгновение пробрала нервная дрожь, но она взяла себя в копыта, вдохнула поглубже и направила магию в рог. Была не была, — да. Но тебе и принцессе Селестии правда нужно поговорить о том, что тебя уже неделю что-то гложет, да так сильно, что ты рыдаешь всю ночь, зовёшь во сне маму, потому что тебе приснился кошмар, как она выбрасывает тебя, словно мусор, ведь ты считаешь, что тебя заменили новой принцессой! — выпалила она на одном дыхании, хватая выбранную еду со стола и распахивая дверь, чтобы сбежать.       Каденс галопом уносилась прочь, спасая свою жизнь, а в ушах у неё ещё звенел голос Сансет — та выкрикнула за мгновение до того, как розовая принцесса захлопнула дверь: — Ах ты! СУКА!       «Приготовься к удару», — подумала самая маленькая аликорн, ожидая, что Сансет сейчас вышибет дверь и обрушит на неё весь свой гнев.       Но ничего не произошло. Каденс с облегчением выдохнула и опустилась на пол, чтобы доесть остатки завтрака.       Сансет свирепо уставилась на золотистое поле защитной энергии, окружившее двери, а затем повернулась к матери. Белая кобыла тоже хмурилась, но Сансет понимала: в отличие от неё самой, та сделала это не в гневе.       Когда Селестия убедилась, что Сансет не бросится к двери вслед за Каденс, свечение вокруг её рога угасло. Но Сансет видела, как напряжено её тело, — старшая аликорн по-прежнему не сводила с неё глаз, — сансет? О чём говорит Каденс? На миг Сансет захотелось велеть большой аликорн не лезть не в своё дело. Но когда взгляд Селестии стал тревожнее, Сансет опустила голову и собралась с мыслями. Рассказать матери о своих планах она не могла, но… ночной кошмар — совсем другое, — прошлой ночью мне приснилось, будто я вернулась в мир людей на три года, — проговорила она, надеясь, что старшая пони не станет копать слишком глубоко, — а когда я вернулась…       — И вновь Сансет ощутила, как возвращается та подавленность, которую ей удалось заглушить особым маминым коктейлем, — когда я вернулась, ты… ты сказала, что я тебе больше не нужна. Ч-что ты… никогда… не хотела меня.       — Что?       Рог Селестии засветился вновь, золотое сияние окутало обеденный стол, и тот взмыл вверх — ровно настолько, чтобы она могла пройти к Сансет и вторгнуться в личное пространство янтарной аликорн, — с чего ты вообще такое взяла?       Сансет зло уставилась на мать. Идиотизм вопроса выплеснул её гнев наружу, — ты имеешь в виду, ПОМИМО ВСЕГО, ЧТО ТЫ КОГДА-ЛИБО ДЕЛАЛА? — выкрикнула она, но тут же взяла голос под контроль, — и всего, чего не делала.       Селестия вздрогнула, будто от пощёчины, — да, — проговорила она, и в глазах её проступила печаль, — не спорю, мать из меня вышла ужасная. Но я думала, мы договорились жить дальше.       Логика довода Селестии и воспоминание о собственных словах не позволили янтарной аликорнице отрицать правоту матери. Ворошить прошлое причиняло им обеим лишь боль.       Но... она покосилась на пиршество, устроенное явно в честь Каденс и её заслуг в низвержении директора Синч, и невольно подумала, что для неё самой не устраивали ничего даже отдалённо похожего. Сансет уже и не помнила, когда в последний раз мать делала для неё хоть что-то после появления Каденс — ещё с тех времён, когда у самой янтарной аликорницы на голове красовался только рог, — ну да... может, я и не хочу. И ты, судя по всему, тоже, — закончила она с ворчанием.       — Что ты имеешь в виду? — спросила Селестия.       Сансет открыла рот, чтобы объяснить, но... не смогла, — не знаю, — пробормотала она, плюхаясь на пол, — просто... ну... смотрю я на всё это и думаю: почему ты мне ни разу не устроила... банкет в честь того, что я стала аликорном? Или хоть что-нибудь? Я стала аликорном — и никаких поздравлений! Никакого праздника! Только: «Сансет, пора на следующий урок!»       Белая пони обвела взглядом стол, который стараниями Селестии стал чуть более захламлённым, и снова посмотрела на дочь, — ну... для этого и существует коронация, — пояснила она, — и... учитывая, как ты тогда себя вела, ты правда думаешь, что тебе понравился бы любой широкий жест с моей стороны в честь твоего превращения?       — Ну.., — сансет осеклась и оглянулась на свои крылья.       Свои украденные крылья.       Даже слегка пугало, с какой скоростью она затолкала этот крошечный факт в самый дальний угол сознания. Но слова Селестии, напомнившие, как всё обстояло на самом деле, не давали забыть: своего положения принцессы она никогда не заслуживала — в отличие от Каденс, — ладно, но... ты...       — Да? — мягко подтолкнула её Селестия, когда Сансет так и не смогла подобрать слов.       «Ненавижу», — подумала Сансет, силясь разобраться в клубке эмоций, проносившихся в голове.       Раздражение на Каденс за её длинный язык.       Стыд за само своё существование в качестве аликорна — потому что оно не было по-настоящему её.       Злость на Селестию за... что-то.       — Я… не знаю, — пробормотала она и, сдавшись, опустила взгляд к земле. Она пыталась понять, за что именно злится на Селестию, но ответ был один: её мама этого не заслужила, — просто… когда я рядом с тобой хоть сколько-нибудь долго и говорю с тобой, по-настоящему говорю, я просто… Во мне будто нарастает эта злость, и кажется, что я сейчас взорвусь!       Пока Сансет глубоко дышала, пытаясь обуздать нахлынувшие эмоции, Селестия не сводила с неё встревоженного взгляда.       — Если дело в этом, то скажи, что я сделала, и мы вместе всё исправим.       — Но ты ничего не сделала! — Сансет снова подняла взгляд на мать, нависавшую над ней громадой аликорна, — ты идеальна. Ты меня подбадриваешь, поздравляешь, ты… ты ведёшь себя так же, как раньше, до того как… — она запнулась и сглотнула, — до того как ты… перестала. До того как появилась Каденс, — ты всё делаешь правильно, а я только и знаю, что злиться. Мам, что со мной не так?       Селестия вздохнула, шагнула вперёд и накрыла плечо Сансет крылом.       — Ах, Сансет... С тобой всё в порядке. Я люблю тебя.       Лёгкое прикосновение к шёрстке, совпавшее с мамиными словами, вымело из мыслей Сансет все сомнения и растерянность. Их место занял гнев.       — Так почему именно сейчас? — потребовала ответа янтарная аликорн, расправила крылья, сбросила крыло Селестии и шагнула вперёд с такой силой, что комната содрогнулась, — из-за ЭТИХ?       Селестия ответила на вызывающую позу собственной. Она выпрямила шею и наклонила голову к аликорну поменьше. Эту позу дочь знала прекрасно — позу учителя, готового отчитать непокорного подростка.       — Что? Нет! Как ты вообще могла такое подумать, Сансет? То, что ты стала аликорном, никак не связано с моими чувствами к тебе!       Ложь резанула слух, и Сансет вспыхнула ещё сильнее.       — Ты так говоришь, но стоит мне вспомнить все эти уроки и всё, что было потом… — С тех пор как в Кантерлоте появилась Каденс, — я только и помню, что твой презрительный взгляд, а потом ты закатывала глаза на КАЖДОЕ МОЁ СЛОВО — С ТЕХ САМЫХ ПОР, КАК ПОЯВИЛАСЬ КАДЕНС!       — Потому что всё, что ты говорила, исходило из уст избалованной девчонки, которой следовало бы вести себя лучше! — парировала та, что покрупнее, тоже повысив голос, — да! Я потеряла с тобой терпение. Признаю́, это был мой промах. Но даже у меня есть пределы, Сансет. А после того… после того, как пони, которая была младше той, что я практически вырастила, достигла вознесения, пока я смотрела, как ты становишься… тем, чем ты стала… — Селестия сжала рот, закрыла глаза и на мгновение глубоко вдохнула, — и да, это я должна была учить тебя терпению, как и многому другому! Это я должна была взращивать твоё сердце наравне с разумом. Но теперь, когда я… — осанка Селестии поникла, — это… — она вздохнула и покачала головой.       — Ты всё ещё злишься и выкрикиваешь первое, что взбредёт в голову. Будто ищешь повода меня ненавидеть. Почему ты просто не можешь это отпустить?       — Отпустить? — переспросила Сансет. — ПРОСТО ВЗЯТЬ И ОТПУСТИТЬ? Перевод! Ты хочешь, чтобы я стала тупой маленькой подпевалой и встала в строй, как все остальные пони, что ходят за тобой, целуя твой жирный зад и называя это мороженым!       Маска спокойствия на лице старшей аликорна треснула, и она нахмурилась, глядя на дочь.       — ВОВСЕ НЕТ! — выкрикнула Селестия.       — ТОГДА ЧТО? — потребовала Сансет.       — ЭТО РАНИТ ТЕБЯ! — воскликнула Селестия, и Сансет заметила, как в уголках её глаз заблестели слёзы. Аликорн Солнца резко выдохнула, и капли скатились по её щекам, — злиться без конца — это ранит тебя, Сансет. Да, ты права, что злишься на меня. За… за столь многое… Но… боль и тяжесть моих ошибок в твоём воспитании? Это моё бремя, а не твоё.       Застигнутая врасплох этим порывом, Сансет утратила хватку гнева и обмякла, а Селестия понурилась и беззвучно заплакала. Часть её хотела просто телепортироваться к себе в комнату и забраться в постель. Или, может, переместиться в дом Шайни и забраться в его постель, чтобы он помог ей прийти в себя.       Но Сансет понимала: если она сейчас сбежит, всё так и останется неразрешённым. Поэтому она глубоко вздохнула и сказала первое, что пришло в голову при мысли о матери:       — Ты ни разу мне не написала.       Злость, прозвучавшая в этих словах, поразила даже саму Сансет.       Но, прокручивая их в голове, она почувствовала, как всё тело забила дрожь от желания ударить ту кобылу, что бросила её в мире людей.       — Что? — Селестия подняла голову и посмотрела на дочь.       — Когда я была… в зеркале, — янтарная аликорн запнулась, поправляя себя, — после того, как я стала хорошей. Столько месяцев прошло, а ты ни разу… не прислала мне ни единого сообщения.       Селестия глубоко вздохнула и с минуту разглядывала дочь оценивающим взглядом.       — Хорошо, — наконец выдохнула она, — хотя я не та пони, что совершала всё это… если хочешь, чтобы я… предположила, почему так вышло, я скажу вот что.       Сансет заметила, как в глазах матери проступила печаль, когда та заговорила:       — Окажись ты в незнакомом мире, искалеченной настолько, что собственная магия стала бы тебе недоступна, думаю, я не стала бы с тобой связываться — из стыда и страха.       Слова Селестии эхом отдались в голове Сансет. Она подняла на неё широко раскрытые глаза — только теперь до неё по-настоящему дошёл смысл сказанного.       — Ты… стыдилась меня?       Селестия застыла.       — Н-нет, — выдохнула она, в первое мгновение глядя на дочь с искренним потрясением.       Но крошечная, едва уловимая нотка неуверенности в её голосе выдала всё: это отрицание было самой настоящей ложью. Когда осознание того, что мать чувствует на самом деле, накрыло Сансет, ей пришлось призвать всю силу своей земнопони-природы, чтобы устоять на ногах.       Селестия перевела дух, села и заговорила — голос её звучал под стать лицу:       — Ты кричишь на меня за то, чего я никогда не делала. Но даже без этого — одна мысль о подобном раздавливает меня. Случись такое с тобой, Сансет, после всего, что было... я знаю — мне стало бы слишком стыдно смотреть тебе в глаза.       Сансет судорожно хватала ртом воздух, изо всех сил пытаясь сосредоточить гнев на Селестии — лишь бы не захлебнуться в этом новом откровении. Она вспомнила все те ночи, что провела одна, когда только попала в мир людей: замёрзшая, потерянная, перепуганная. Вспомнила, как стояла перед порталом у школы Кантерлота — уже после того, как изменила свою жизнь, — и гадала, можно ли ей покинуть мир, где магия не имела смысла, и вернуться в тот, где имела.       Она помнила: даже обретя друзей, никто из них так и не смог понять её по-настоящему. Да и как они могли? Никто из них никогда не пользовался магией так, как ею следовало пользоваться. Ни у кого не было кьютимарки. Ни у кого не было таланта, вплетённого в самую душу, — таланта, почти бесполезного в мире людей.       Твайлайт… она бы не поняла. Сансет знала это. Если слова Каденс о ней были правдой, добрая фиолетовая аликорн никогда не теряла ничего, даже отдалённо похожего на то, что потеряла Сансет. Твайлайт просто кивнула бы и сделала всё, что велела принцесса Селестия. Янтарная аликорн не винила её за то, что та не стала копать глубже, выясняя, всё ли в порядке.       Но Селестия… она была стара и прожила больше тысячи лет — достаточно долго, чтобы стоять у истоков Эквестрии. Она бы сумела понять:‌‌‍‌‍‍‌‌‍‍‌‌‌‍‍‍‌‌‌‌‌‍‍‌‍‍‍‌‌‍‍‌‍‌‌‌‍‍‌‌‌‍‍‌‌‍‍‌‍‌‌‌‌ несмотря на всё, что обрела Сансет, истинное счастье — счастье пони, занятой тем, для чего она рождена, — навсегда осталось бы для неё недосягаемым.       И отчаяние, до которого оставался лишь вздох, со временем настигло бы её.       И всё же… Селестия ничего не сделала, чтобы помочь.       — И это всё? — процедила Сансет сквозь стиснутые зубы, — я была одна, без единого человека или пони, кто хоть как-то мог меня понять, и единственная пони, способная помочь, не сделала этого лишь потому, что ей было бы НЕПРИЯТНО?       — А если бы… если бы я помогла, — продолжила Селестия, — что тогда? Посмотри на нас сейчас! Я не смею с тобой заговорить из страха сделать только хуже! Даже теперь, что бы я ни делала, это лишь причиняет тебе боль, моё драгоценное маленькое солнышко.       Копыто Сансет ударилось о землю, оставив новые трещины.       — Откуда, чёрт возьми, ты можешь такое знать? — потребовала она. — ТЫ ДАЖЕ НЕ ПОПРОБОВАЛА!       Впрочем, причина была очевидна: Селестия попросту не хотела. Побег Сансет через портал оказался удобным предлогом избавиться от позора!       Селестия устало вздохнула.       — Ты права. Я ни разу не написала в твой дневник, когда тебе нужна была моя поддержка, — признала она и заглянула Сансет в глаза, — точно так же, как ты ни разу не бывала на Земле.       — Ты... — начала Сансет, но старшая аликорн перебила её.       Селестия вновь опустила голову, разрывая зрительный контакт.       — Я говорю это не для того, чтобы оправдаться, почему та... другая версия меня так и не связалась с тобой. Я лишь пытаюсь дать тебе хоть какие-то ответы. Но... даже без твоего опыта в зеркале у тебя полно причин меня ненавидеть. И я не хочу добавлять к ним новые. Мне так жаль за всё, моё маленькое солнышко. За каждое сомнение. За каждое осуждение. За каждую глупость, которую я совершила по отношению к тебе. Мне так жаль.       Селестия едва ли не кланялась, вымаливая прощение, и Сансет застыла с открытым ртом, не в силах отвести взгляд от матери. Яростный ход её мыслей оборвался, и янтарная аликорница вдруг осознала суровую правду: у Селестии были все основания стыдиться её. Она дала глупой кобыле всё, о чём та только мечтала, а Сансет лишь требовала большего.       Но хуже всего было то, что, по мнению Селестии, Сансет думала о белой пони.       — Мам... — тихо выдохнула янтарная аликорница, шагнув вперёд, — я не ненавижу тебя!       Когда старшая аликорница снова подняла на неё взгляд, Сансет продолжила:       — Я просто... — она плюхнулась на круп и вздохнула, — стоит мне подумать о чём-то, что связано с тобой, и меня захлёстывает такая... злость! Но это не значит, что я перестаю тебя любить! Ни на миг! Даже когда я была... плохой, я ни на секунду не переставала тебя любить! Всё, что я делала, вертелось вокруг тебя.       В комнате повисла тишина, когда Сансет умолкла.       Селестия приглашающе приподняла крыло, но другая аликорница отвела взгляд, сгорая от стыда.       Ненавидит её. Неужели её собственная мать и правда так думала?       Неужели она вела себя настолько чудовищно, что заставила Селестию так думать?       Сансет покосилась на мать — та выглядела примерно так же скверно, как чувствовала себя янтарная аликорница. И всё из-за очередной дурацкой выходки Сансет. Из-за того, что она накричала на Селестию за поступок, которого та не совершала.       «Пока что», — напомнила себе Сансет. За то, чего она пока что не совершала.       Но Сансет помнила: Селестия всё это сделала.       Сделает.       И... сделает снова.       ...ведь так?       — Скажи, что мне делать.       Слабый голос вырвал Сансет из раздумий, и она целиком переключилась на Селестию, пока старшая пони продолжала:       — Чего ты хочешь? Только скажи — я всё устрою, — отчаянно произнесла та, и голос её креп, — скажи, что тебе нужно, чтобы всё исправить, и...       — ТОЧНО! — ликующий крик раздался от главных дверей обеденного зала, и створки распахнулись, окутанные светло-голубым сиянием. В зал вприпрыжку влетела Каденс, и лицо её сияло восторгом, — вот чего мне не хватало!       Сансет моргнула, глядя на внезапное возвращение кобылы, — каденс? Чт... Что ты здесь делаешь? — спросила она слегка ошарашенно.       Голубое свечение окружило часть еды на столе, и слегка помятые фрукты, удерживаемые чересчур сильной магией розовой принцессы, отправились прямиком в рот Каденс, — о, я никуда и не уходила, — сказала она, откусывая кусочек дыни и клубники, — я просто отошла в сторонку и слушала вас с мамой из-за двери. Только не говори, что ты и правда подумала, будто я тебя бросила.       — Ну... да, — ответила Сансет. Все, кого она знала в своей жизни, рано или поздно так и поступали.       Услышав это, Каденс на секунду замерла, забыв о еде. Кусочки, парившие в воздухе, шлёпнулись на землю, и радость, окутывавшая розовую принцессу, мгновенно испарилась, — о... эм... ладно... это... ого. Прости, что заставила тебя так думать, — она выдавила виноватую улыбку, — но, кажется, я понимаю, почему вы с Селестией постоянно возвращаетесь к... этому.       — И какое же? — поторопила Селестия.       — Ты растила её как учитель ученика, — провозгласила розовая принцесса с самодовольной улыбкой.       Сансет закатила глаза.       — Да. Это мы обе прекрасно знаем, Каденс. Спасибо, что наконец-то догнала нас.       — По-моему, мы уже не раз обсуждали, какой ужасной матерью я была, — сухо заметила белая аликорн.       Каденс усмехнулась язвительности Сансет, затем перевела взгляд на Селестию и нахмурилась, — да, но, по-моему, никто из нас так и не осознал, насколько сильно твоё ужасное воспитание повлияло на Сансет.       Сансет повернулась к розовой пони и нахмурилась в ответ. Хотя янтарная аликорн обычно первой выстраивалась в очередь, чтобы отчитать Селестию, любому, кто осмеливался оскорбить её мать, требовалось одобрение Сансет, — эй! То, что ты, возможно, права насчёт маминого эго, ещё не значит, что ты можешь говорить о ней такое, Каденс! Хватит винить её в моих ошибках!       В ответ Каденс нахмурилась уже на саму Сансет, — я перестану, когда это действительно перестанет быть её виной!       — Сансет, — Селестия опустила крыло на спину дочери, останавливая её, пока та не зашла слишком далеко, — что значит «насколько сильно повлияло»?       Когда янтарная аликорн утихла, Каденс взяла паузу, собираясь с мыслями.       — Помнишь наш разговор в тот день, когда Сансет явилась с крыльями?       — Ты про то, как кричала на меня в коридоре, какая я была пренебрежительная мать? — Селестия приподняла бровь.       Каденс кивнула без тени стыда.       — Именно! — подтвердила она, пока Сансет хмурилась всё сильнее, — я говорила, что ты пренебрегала родительскими обязанностями, но до сих пор по-настоящему не понимала, как Сансет к этому приспособилась.       Сансет устала от того, что Каденс ходит вокруг да около, не говоря уж о двух других пони, которые полностью её игнорировали, и заговорила:       — Ладно, мисс психоаналитик, что со мной не так и почему в этом виновата мама?       — Ну… — осторожно начала Каденс и снова взглянула на янтарную аликорн, — ты была искренна, когда сказала, что любишь свою маму, Сансет. И когда ты была гораздо младше, думаю, ты нашла способ получать любовь принцессы Селестии в ответ, даже когда она на самом деле тебе её не показывала.       Сансет закатила глаза — нетерпение в ней нарастало.       — Какой же?       — Даже когда родителю приходится наказывать ребёнка или он в нём разочарован, он никогда не перестаёт заботиться о том, чтобы ребёнок чувствовал себя любимым. Хотя бы просто говоря ему об этом, — объяснила Каденс, — но Селестия тебе этого не давала. Она ни разу не сказала «я тебя люблю» просто ради того, чтобы эта мысль до тебя дошла. И ты стала цепляться за её поступки. Каждый раз, когда она уделяла тебе внимание, ставила хорошие оценки или дарила подарок, ты хваталась за это как за доказательство, что мать тебя любит. Потому что ничего другого у тебя не было, — каденс на мгновение умолкла и моргнула.       — И оттого мой приход и попытка забрать часть этих вещей выглядят ещё хуже, — пробормотала она встревоженно, но тут же тряхнула головой, отгоняя эти мысли, — прости, я отвлеклась.       — Понимаешь, — продолжила розовая принцесса, — тебя так воспитали. И да, Селестия может сколько угодно твердить, что любит тебя, а ты — впитывать это, точно пересохшая губка, которая так долго ждала воды, что закаменела, но... часть тебя всегда будет ценить её поступки выше слов. Например, когда она устраивает для меня банкет за работу, которую сделала ты.       Каденс снова подняла взгляд на самую высокую принцессу в комнате.       — Я не заслуживаю благодарности за то, что случилось с Синч, — сказала она Селестии, — сансет придумала план, направляла наших друзей и собрала доказательства, которые требовались, чтобы показать министру, в чём Синч провинилась. А я всего лишь накричала на эту пони, прежде чем отправить её в комнату.       Сансет тихо фыркнула.       — Хе-хе, вот бы я на это посмотрела.       — Я... понимаю, — пробормотала Селестия и снова взглянула на дочь, — прости меня за... всё... Сансет.       Янтарная аликорница застонала. Ей хотелось возразить, сказать, что Каденс ошибается во всём. Но после бессонной ночи и словесной битвы с Селестией у Сансет попросту не осталось сил, — всё… нормально, мам, — нет, не нормально, — сухо произнесла Каденс. И Сансет, и Селестия уставились на неё далеко не самыми приятными взглядами, а розовая принцесса продолжала сверлить взглядом белую аликорницу, — послушайте, я знаю: вы обе хотите обняться и забыть все эти ужасные чувства. Но это — часть того, кем является ваша дочь. От этого нельзя просто ускакать и сделать вид, будто ничего нет. Нельзя просто взмахнуть рогом, велеть Сансет быть больше похожей на вас и надеяться, что всё само пройдёт. Время для этого пришло и ушло много лет назад — тогда, когда вам следовало закладывать основу того, кем она станет.       Это вы должны подстраиваться под её нужды, принцесса Селестия!       Сансет нахмурилась, глядя на подругу.       — Каденс...       Розовая аликорница подняла копыто.       — Послушай. Я знаю, ты не любишь, когда я дурно отзываюсь о дорогих тебе пони, Сансет, — сказала она, прежде чем янтарная аликорница успела наброситься на неё с упрёками, — но после этих двух недель я всегда буду думать о твоих нуждах прежде, чем о чьих-либо ещё.       — Ладно, — согласилась Сансет, зажигая рог, — тогда иди в школу. Мне нужно домашнее задание.       Каденс застонала, когда Сансет выпустила заклинание телепортации.       — Опять?       Когда надоедливая подруга исчезла, Сансет снова посмотрела на мать.       — Мам, не слушай Каденс, ты...       — Нет, — перебила Селестия, и Сансет нахмурилась — её прервали уже во второй раз, — каденс права. Глупо было думать, что объятия и пара слов, какими бы сильными они ни были, исправят тот беспорядок, который я создавала годами. Нужно признать: ты... моё желание вылепить из тебя то, чем ты не являешься, запоздало на много лет и оскорбительно для той кобылы, что стоит сейчас передо мной.       Сансет нахмурилась, услышав сбивчивые слова Селестии.       — Чего?       — Сансет, — белая пони скользнула взглядом по обеденному столу, — ты устала, я же вижу. Иди к себе, отдохни. Переговоры с грифонами всегда выматывают, а являться на саммит в таком состоянии… это не на пользу никому. Мне… нужно кое о чём подумать этим утром.       Янтарная аликорн заметила боль в глазах матери, и внутри у неё поднялась волна вины за то, что она стала причиной горя Селестии.       — Мам… ты была права, когда стыдилась меня, — вырвалось у неё, обращённое к кобыле, которая дала ей всё.       К счастью, Сансет не стала спорить. Она позволила солнечной аликорн, что была крупнее её, уйти в свои покои, чтобы немного подумать. А едва Верховная Принцесса Эквестрии магией запечатала за собой дверь, невидимая тяжесть на её спине утянула её прямо на пол.       Она ненавидела это признавать. Даже думать об этом ненавидела. Но... Каденс была права насчёт причины недостатков Сансет. И всё же оставался другой вопрос — тот, что подняла сама Сансет, — и он перевешивал всё. Даже посреди Кантерлота Сансет чувствовала себя потерянной и одинокой, покинутой той единственной пони, которая должна была быть неизменной величиной в её жизни.       И... её бросили.       Сансет сама сказала...       Селестия закрыла глаза и раздавила мысль прежде, чем та успела оформиться. «Прекрати, — сказала себе белая пони, — это не... я не позволю этому случиться снова».       Очистив разум от этих мыслей, Селестия поднялась и взглянула на сундук, где хранились все её планы по коронации Сансет. Она не хотела раскрывать слишком многое — из-за нависшей угрозы чейнджлингов и того, как это тревожило Каденс, — но привлечь Сансет к более деятельному участию в подготовке, помимо её регалий и платья...       Селестия моргнула — её внезапно осенило.       Платье.       Сансет выросла, и ни одно из её нарядов никак не могло подойти, когда придёт время приветствовать грифонов.       — Ей нужно новое платье, — сказала себе Селестия, мысленно прорабатывая детали. Придётся создавать его магически, чтобы успеть вовремя. Это выйдет дорого, не говоря уже о том, что такие платья всегда куда менее прочны, чем сшитые по всем правилам. Но Селестия не видела причин, почему бы ему не продержаться хотя бы один вечер, даже с учётом уровня силы Сансет.       И это могло бы даже помочь их натянутым отношениям. Каденс говорила, что Сансет больше реагирует на действия, чем на слова. Новое платье показало бы янтарному аликорну: Селестия действительно о ней заботится и готова доказать это так, как Сансет было нужно.       По крайней мере… до тех пор, пока Сансет не поймёт: единственная причина, по которой Селестия делает ей подарок, — это желание выставить её перед грифонами в приличном виде. А потом Сансет придётся высидеть нечто ещё более унизительное — Селестия заставит её извиняться перед газетами за собственное мнение об отношениях Грифонстоуна и Эквестрии, пока Каденс будет развлекаться с друзьями на повторном показе.       И снова Сансет достанется вся работа, а Каденс — награда.       Селестия застонала и прижала копыто к лицу, когда осознание накрыло её с головой.       — Уф. Идиотка.       Надо было придумать что-то иное. Что-то, что не просто показало бы Сансет — она любит эту пламенную аликорницу больше всех в Эквестрии, но и гордится ею так, как способна гордиться лишь мать.       Шайнинг Армор моргнул, когда мать закончила говорить и сделала ещё глоток кофе.       — В каком смысле я сегодня не иду в школу?       — Шайни, солнышко, — усталая кобыла снова отпила из кружки, — ты идёшь на свидание с принцессой. Для этого нужен полный парадный костюм, а не просто галстук, который ты надеваешь на выступления с флюгельгорном.       Твайлайт подняла взгляд от хлопьев.       — Но мам, а как же безупречная посещаемость Шайни? А как же его образование?!       Светло-серая кобыла посмотрела на дочь.       — Некоторые вещи важнее, чем ходить в школу каждый день, Твайлайт.       — Но... но... — только и вымолвила Твайлайт, чувствуя, как привычный мир рушится вокруг.       Пока юный разум Твайлайт безуспешно пытался осмыслить новую реальность, где образование не было альфой и омегой всего сущего, Шайнинг Армор снова повернулся к матери.       — Я думал, Сансет наконец отучила тебя так нервничать из-за неё.       — Но ты идёшь на свидание не с Сансет, а с принцессой Каденс! С принцессой Любви! Тут нужно соответствовать определённым ожиданиям!       Шайнинг Армор открыл рот, чтобы сказать матери, что всё будет хорошо. Только вот... на ум пришла первая неделя, которую он провёл с Каденс, и возражения замерли, так и не сорвавшись с губ.       — Так, эм... галстук-бабочка или обычный? — спросил он.       Сансет изо всех сил сдерживала раздражение, пока тёмно-зелёная единорожка оборачивала сантиметровую ленту вокруг её талии. И всё же, полагала она, примерка нового платья — это лучше, чем киснуть у себя в комнате из-за того, что она опять сорвалась и накричала на маму. Хотя мысль о том, что она получает обновку после того, как устроила матери взбучку из-за собственных проблем — из-за того, что ей требовалась поддержка Селестии, — в голове аликорна, укравшей свои крылья, укладывалась неважно.       Поэтому Сансет снова взглянула на мать и не позволила хмурому выражению, которое так и норовило проступить, появиться на лице.       — Это действительно необходимо?       — Ни одно из твоих старых платьев не годится, — напомнила Селестия маленькой пони.       Сансет помедлила, приподнимая крылья, как велела швея, и вздохнула.       — Да, но грифоны-то вряд ли явятся в чём-то одетом, когда придут клянчить побольше монет.       Лицо Селестии чуть опечалилось.       — А раньше тебе нравилось, когда я водила тебя на примерку нового платья.       Секундная паника, а следом — волна жгучей вины. Сансет прижала уши.       — Ага, когда я была эгоистичной соплячкой и получала угощение, — пробормотала она, пока сантиметровая лента скользнула дальше, обхватывая круп. Любопытство взяло верх: Сансет оглянулась, чтобы взглянуть, что за цифры там, на ленте, говорили о её попе.       Селестия моргнула. Крохотная улыбка на её лице разбилась вдребезги, и большая аликорн уронила голову так низко, что волосы заскользили по полу.       — Прости меня.       — Что? — растерянно пробормотала Сансет, прежде чем до неё дошло. Селестия снова винила себя за те глупости, которые натворила Сансет, — мама, нет! Мне всё равно, что говорит Каденс. Ты…       Селестия покачала головой, и Сансет умолкла.       — Сансет, как бы ни трогала меня твоя готовность защищать мой нрав, я этого не заслуживаю. Я и впрямь воспитывала тебя так, будто ты была всего лишь ученицей. И именно в этом — корень всего, что пошло у нас не так.       Сансет смотрела на это совсем иначе, но знала: спорить с мамой о первопричине всех бед, связанных с её собственным характером, — дело безнадёжное. «Хочу, чтобы последняя неделя с ней осталась в памяти светлым пятном», — сказала себе янтарная аликорн.       Вместо этого она то и дело ловила себя на том, что злится на Селестию, ранит кобылу, заменившую ей родную мать, злится на Каденс и попросту кипит от негодования из-за всего своего положения.       Это же просто нечестно — обрести всё, лишь для того, чтобы тебя заставили от этого отказаться!       Но стоило Сансет подумать о том, чтобы поступиться совестью, как перед ней вставало всё дурное, что она совершила в жизни, — и неизбежно всплывал образ Твайлайт Спаркл.       В голове звенели слова Селестии: «Она звучит довольно жестоко и эгоистично».       «Она держала тебя там», — вторило воспоминание о Каденс.       «Она бросила тебя, когда я ждала тебя здесь», — звучал в памяти голос Селестии.       Сансет зажмурилась и резко мотнула головой, споря с отсутствующей розовой аликорном и проясняя мысли. Пусть посторонний и мог увидеть поступки настоящей принцессы в дурном свете из-за её отношений с Сансет, янтарная аликорн знала: Твайлайт не такая!       А встретившись с ней, ещё кобылкой, Сансет без тени сомнения поняла: ей нельзя оставаться и всё портить. Нужно стать такой кобылой, которой Селестия гордилась бы, — той, что не продаст будущее другого пони ради собственных эгоистичных желаний. Той, что... примет наказание и позволит Твайлайт получить то, что принадлежит ей по праву.       Твайлайт — настоящая принцесса, сказала себе Сансет. Твайлайт — та пони, которой Селестия гордилась по-настоящему. Твайлайт — хорошая пони.       Но...       Почему она не пришла и не помогла мне? — спросила себя янтарная аликорн, представляя девочку с фиолетовыми волосами. Когда все отвернулись от Сансет, а потом, когда начались Игры, Твайлайт ничего толком не сделала.       — Сансет? — встревоженно спросила Селестия, и маленькая аликорн ощутила прикосновение материнского копыта к своей щеке, — всё в порядке?       Янтарная аликорн глубоко вздохнула.       — Просто… задумалась, мам.       Селестия не успела уточнить, о чём именно, — Сансет спасло покашливание швеи.       — Прошу прощения, Ваши Высочества, — произнесла та, отступив на шаг и склонив голову, — вынуждена на миг вмешаться. Принцесса Сансет, из ткани какого цвета мне шить платье?       Сансет перевела взгляд на добрый десяток тканей, дожидавшихся на соседней полке, которую принесла с собой королевская портниха, и нервно облизнула губы. Перед ней разложили все цвета радуги, и даже больше. Розовый ей вроде как нравился, и у них даже был тот же оттенок, что у Каденс.       — Белый, — внезапно произнесла Селестия, напрочь сбив Сансет ход мыслей, — тот же оттенок, что и моя шерсть. Для грифонов это станет тонким знаком солидарности.       Когда решение приняли без неё, Сансет снова нахмурилась и нашла на стене интересное место, чтобы в него уставиться, пока швея обсуждала с Селестией все мелкие детали того, как будет выглядеть платье её дочери, чтобы оно сочеталось с... природной красотой Селестии.       Хотя школьные часы ей сильно урезали, Каденс казалось, будто время в этих стенах тянется куда дольше обычного. Сансет телепортировала её прямо в Академию, и там выяснилось, что первый урок отменили ради представления нового директора — тёмно-серого пегаса по имени Блэк Борд. Сам пони принцессу не слишком занимал, а вот слова друзей Шайни — о том, что он ни разу не появлялся на перекличке в первом периоде, — не шли у неё из головы.       Он заболел?       Поранился?       Нервничает из-за их будущего интимного свидания?       А вдруг он так разволновался, что ему стало плохо, а потом споткнулся на лестнице и сломал ногу?!       Вот какие мысли одолевали розовую принцессу, пока она возвращалась во дворец с перемётными сумками, набитыми домашними заданиями — и для неё, и для Сансет.       Впрочем, розовой принцессе не потребовалось много времени, чтобы осознать глупость этого хода мыслей.       — Так, Каденс, успокойся, — сказала она себе, опускаясь на крышу здания менее чем в сотне шагов от своего нового дома. Будет нехорошо, если стража увидит, как она мечется в воздухе в таком волнении. Всё в полном порядке. Шайни, наверное... из тех пони, что ставят палатку перед театром, чтобы первыми попасть внутрь... или что-то вроде того.       Хотя обоснование вышло так себе, Каденс ухватилась за него и не желала отпускать. Шайнинг Армор, скорее всего, торчал там со вчерашнего вечера и ушёл, лишь когда Сансет телепортировала их обоих. Розовая принцесса на миг вообразила Шайнинг Армора спящим в палатке, закутанным в спальный мешок. Ночами холодало, и Каденс знала: жеребец натянул бы его до самого носа, но очертания Шайни всё равно угадывались бы. Особенно его пара крупных, округлых...       — А-А-А! — взвизгнула Каденс, пока мысли об увеличенных интимных частях Шайнинг Армора не сделались столь же откровенными, как сны минувшей ночи.       Которые, кстати, скорее объяснялись беспокойными стонами Сансет, чем чем-то ещё! Хотя Каденс больше всего на свете хотела, чтобы её лучшая подруга и Шайни были вместе, она‍‍‌‍‌‌‌‍‍‌‌‌‌‍‌‌‍‍‍‌‌‍‌‍‍‌‌‌‌‍‌‌‍‍‍‌‌‍‌‍‍‌‌‍‌‌‌‌‍‍‌‍‍‍ вовсе не собиралась сидеть в одной комнате, пока Шайнинг Армор скачет на Сансет Шиммер, и подбадривать их! Какой пони вообще мог бы вообразить подобное?       К счастью, у самой Каденс таких мыслей об этом жеребце не возникало. Шайни был милым, славным и совершенно очаровательным. Но он скорее походил на щенка, чем на кого-то ещё. На щенка с отличным хозяйством, которое позволило бы ему заполучить всех сук, стань он вожаком, — но белый единорог был ещё очень далёк от того, чтобы претендовать на такой титул.       Для начала, на вкус Каденс он всё ещё был слишком робок.       Так что... каким бы слабым ни было сексуальное влечение, розовая аликорн без труда отодвинула в сторонку образы Шайнинг Армора во всей его красе.       Сделав ещё один вдох, чтобы успокоить мысли, Каденс сдержанно вздохнула. Итак... Шайни просто ждёт начала спектакля.       Хотя его присутствие рядом с театром совершенно не вязалось с распределением мест.       — Заткнись, здравый смысл, — велела розовая принцесса рациональной части своего мозга, — я теперь королевской крови! А значит, ты мне больше не нужен! У неё было... какое-то там чувство, присущее дворянам, только... благороднее.       — Ладно, итак... — пробормотала Каденс себе под нос, возвращаясь мыслями к текущей задаче, — нужно вернуться к Сансет и... Селестии, — к Сансет, которая разозлилась настолько, что выставила её вон, и к Селестии, которая, если вдуматься, вела себя не так отстранённо, как обычно.       Облетев дворец по-быстрому — проверить, не пошли ли трещины в фундаменте от копыт, сотрясающих землю, и не повылетали ли окна от чистой мощи королевского голоса, — Каденс опустилась у главных ворот и рысцой забежала внутрь.       Едва её копыто коснулось порога, к ней галопом подлетели двое стражников.       — Принцесса Каденс!       — Принцесса Каденс!       Сердце розовой принцессы бешено заколотилось. Два жеребца в золотых доспехах, проскользив по полу, замерли перед ней, и по их мордам было ясно: дела плохи. Очень плохи.       — Скажите, что никто не сослан на солнце, умоляю!       Оба стражника уставились на неё с недоумением, переглянулись и пожали плечами. Жеребец слева торопливо заговорил:       — Принцесса, где вы пропадали? Королевский стилист по гривам уже рвёт и мечет!       Каденс моргнула.       — Я просто...       — Вас нужно вымыть, привести в порядок гриву и одеть, принцесса. Сюда, Ваше Высочество, скорее! — второй стражник взмахом копыта пригласил кобылу следовать за ним.       Поспешив за ними рысью, чтобы не отстать, Каденс поразилась неожиданной мысли. «Погодите... у Селестии есть кто-то, кто укладывает ей гриву?»       Мимолётное замешательство, вызванное этой мыслью, позволило Каденс безропотно следовать за стражей, и не успела она опомниться, как оказалась в пустой комнате. Всё произошло словно в одно мгновение: сумки Каденс забрали, чтобы отнести в комнату Сансет, её шёрстку очистили от лёгкого налёта усталости, появившегося после перелёта из школы, и вот она уже стояла перед зеркалом в полный рост, облачённая в бело-золотое платье, с маленькой короной на голове, а золотые подковы полностью скрывали её копыта.       Каденс с минуту разглядывала себя, а затем обернулась к кобыле с гривой, уложенной в пучок и утыканной булавками.       — Когда вы это сшили?       — На прошлой неделе, Ваше Высочество, — швея поклонилась, — у меня сохранились все ваши мерки с тех пор, как я шила коронационное платье. Принцесса Селестия предполагала, что вы наденете его на Осенний Бал.       Каденс снова взглянула в зеркало. Платье, безусловно, было одним из прекраснейших, что она когда-либо видела, но ему чего-то... не хватало. Розовая принцесса и сама не понимала, чего именно, однако мысль о том, чтобы надеть такое на танцы с друзьями, казалась... неправильной.       А вот надеть его на душную встречу со сварливым созданием, за которой последует не-свидание с будущим мужем её лучшей подруги? Для этого платье подходило идеально.       — Благодарю, — сказала она кобыле.       — Разумеется, к следующей неделе я сошью новое и для вас, и для принцессы Сансет, — торопливо добавила швея, — что-нибудь особенное. Пони вашего положения просто не может появиться в одном и том же дважды. О качестве тоже не тревожьтесь, Ваше Высочество. Мне ужасно стыдно, что принцессу Сансет пришлось одевать в спешке. Обещаю: когда все увидят вас двоих на Осеннем Балу, они поймут — ни одна другая пони в Эквестрии не смеет и мечтать о наряде хотя бы вполовину столь же ослепительном!       Несмотря на это предложение, Каденс не могла заставить себя радоваться перспективе носить платье ещё более великолепное, чем то, что было на ней сейчас. Она знала: что бы ни придумала портниха в следующий раз, это наверняка выйдет потрясающе, но розовая принцесса знала и другое — оно будет... таким же холодным, как это.       Не в смысле физического холода. Скорее...       Каденс моргнула, осознав, почему платье, которое было на ней, ощущалось таким неправильным для Осеннего Бала. При внешнем совершенстве ему не хватало души. Той самой души, которую может вложить в платье только пони, создающая его для другой пони, которую она знает. Пусть кобыла, сшившая наряд Каденс, и была лучшей во всём Кантерлоте, но создавался он для некой идеальной принцессы, живущей в замке. Розовая принцесса хотела платье, сшитое для Каденс, а не для принцессы Ми Аморе Каденцы.       «Интересно, у Сасси найдётся время сшить мне что-нибудь?» — спросила себя Каденс, открывая двойные двери в тронный зал, где уже ждали принцесса Селестия и Сансет.       Едва увидев эту пару, Каденс удивлённо моргнула. Сансет была в платье, почти таком же, как у неё самой, — разве что отдельные детали подчёркивали её окрас, а гриву расчесали и выпрямили так, что она ниспадала вниз, а не развевалась, как обычно. Ещё бы чуть-чуть — и колыхалась бы от невидимого ветерка…       — Вы двое и правда мать и дочь, — заметила Каденс, подходя к возвышению, чтобы попросить разрешения подняться.       От этих слов в глазах Селестии затеплилась нежность, а Сансет слегка занервничала.       — Ну да… это платье отлично на тебе смотрится.       Каденс почувствовала, что краснеет сильнее, чем стоило бы от такого простого замечания.       — А... эм... спасибо, — выговорила она без запинки. Но вместо того чтобы просто замолчать, как следовало бы, Каденс вдруг захотелось слегка поддеть Сансет, — хотя, думаю, на «Горячей Розочке» что угодно будет смотреться хорошо.       — Слушай, хочешь, чтобы я сказала, что это сексуально, — надень что-нибудь, что получше обтягивает твой круп, — отозвалась янтарная аликорн, пока Каденс занимала место слева от Селестии.       Самая крупная пони в комнате переводила взгляд с одной аликорн на другую.       — Так. Что между вами двумя происходит? — спросила она и повернула голову к Каденс, — я что-то пропустила?       Каденс хихикнула.       — Это наша маленькая шутка, Селестия, — принялась объяснять она, — мы придумываем друг другу прозвища по цвету шёрстки и какой-нибудь отличительной черте. Я — Горячая Розочка, Сансет — Сердитый Янтарь, и... эм... п-пока это всё, что у нас есть.       — Правда? — Селестия перевела взгляд на Сансет, — и какое прозвище, по-твоему, подошло бы мне?       Сансет удивлённо приподняла бровь.       — Э-э... а зачем тебе прозвище?       Селестия чуть отпрянула.       — Ну... у двух других аликорнов в Эквестрии есть прозвища. Значит, и у меня должно быть.       — Хм-м-м, — протянула Сансет, разглядывая кьютимарку на крупе крупной аликорн, — не-а... слишком просто.       — Ну, шёрстка у тебя белая, — пробормотала Каденс, размышляя вслух, — и каждая пони знает, что ты самая магическая пони вокруг. Так что... как насчёт... Белая Сила?       Сансет издала стон, и Каденс, выглянув из-за Селестии, увидела, что та обхватила голову копытами.       — Что-то не так, Сансет? — спросила Селестия.       Янтарная аликорн громко вздохнула и снова подняла взгляд на мать.       — Можно нам, пожалуйста, просто выбрать другое прозвище?       — А что плохого в Белой Силе? — на взгляд Каденс, неофициальный титул подходил Селестии идеально.       Сансет вздохнула и слегка поникла.       — Ничего такого, что понял бы пони, — сказала она, — что, полагаю, означает, что в Эквестрии с ним... на самом деле всё в порядке.       — Хорошо. Пока отложим этот вопрос, — сказала им Селестия.       В наступившей тишине Каденс покосилась на Сансет. Несмотря на всю эту... историю с именем, та не выглядела чересчур раздражённой. «Хм... Янтарная Ярость — может, так её и стоило назвать», — подумала розовая принцесса, прежде чем двойные двери распахнулись и по залу разнёсся звук флюгельгорна.       Не прошло и минуты, как в зал вошёл один из гвардейцев-пегасов Селестии и откашлялся.       — Объявляю о прибытии почтеннейшего посла Грифонстоуна, Граффа Грифона, и его внучки Гильды... эм... тоже Грифона.       — Что? — тихо выдохнула Сансет, и голос её сочился злобой.       Селестия перевела взгляд на янтарного аликорна.       — Ты знакома с этим грифоном, Сансет?       Сансет не успела ответить — Каденс моргнула, заметив, как чопорный старый птах вразвалочку вошёл прямо в зал. Несмотря на возраст и... далеко не внушительное телосложение, грифон оглядел принцесс и немногочисленных гвардейцев, расставленных по тронному залу, с таким видом, будто он здесь хозяин. Бросалось в глаза и отсутствие второго грифона, о котором было объявлено.       И Каденс почувствовала, что должна высказаться.       — Но... здесь только один... ой!       Из-за первого котоптица высунулась ещё одна птичья голова, и Каденс не сдержала улыбки, подводя итог своему мнению о втором госте.       — Какая милая!       Этого хватило, чтобы маленькая грифонша тут же юркнула обратно за спину деда.       — Э-э... н-нет, мама, я... кажется, никогда раньше не видела этого грифона, — растерянно произнесла Сансет спустя несколько секунд.       — ГИЛЬДА! — рявкнул старый грифон, — хватит прятаться за мной, будто ты добыча какого-то пони, встань рядом со своим дедом!       Маленькая летучая кошка выскочила из-за отца своего отца и сделала, как ей велели, хоть её лапы и тряслись от нервной дрожи, — эм... я-я Г-Гильда.       Хмурое выражение Сансет сменилось с сердитого на задумчивое, и она покосилась на старого грифона, — так вот откуда это у неё, — пробормотала янтарная аликорн едва слышно для Каденс.       Грифон прочистил горло и заговорил, когда все три аликорна вновь обратили на него внимание, — селестия! Я здесь как представитель Великого Короля Гульдо! Ему вы передадите сто миллионов битов в качестве дани превосходству великолепия расы грифонов, или испытаете на себе наш гнев!       До ушей Каденс донёсся лёгкий скрежет, и, обернувшись, она увидела, что Сансет снова надела своё сердитое лицо, в комплекте со звуковыми эффектами скрежета зубов.       — Твоя очередь, милая, — произнёс Графф, отступил назад и подтолкнул юную грифоншу вперёд.       — И-и ещё мы хотели бы вступить в Лётный лагерь «Юные лётчики», — добавила Гильда, прежде чем Графф недовольно прочистил горло, — или я-я оторву вам головы и-и принесу их все обратно в Грифонстоун на п-пике.       Сансет фыркнула, и Гильда тут же спряталась за задние ноги деда. Но всё, что она собиралась сказать, оборвалось, когда заговорила Селестия.       — Посол Графф, — произнесла она, и от её обычной мягкости остался лишь оттенок, — я была бы рада обсудить помощь, которую готова направить в Грифонстоун, чтобы избежать массового голода и всеобщей анархии, но это может подождать до завтра. В интересах сохранения дружбы между нашими двумя народами я хотела бы пригласить вас на премьерный показ последней части из цикла пьес «Солнечные баталии».       — Чего-о?..       Сансет и рта раскрыть не успела, как маленькая грифонша за её спиной восторженно ахнула и выскочила вперёд.       — Вы про «Солнечные баталии: Часть пять»? — выпалила она, сияя улыбкой, и закружилась на месте, — мы пойдём, дедушка? Ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!       — ГИЛЬДА! — рявкнул Графф, и маленькая кошка-птица отскочила на несколько шагов, — хищник не выпрашивает причитающееся, точно попрошайка! — Несколько секунд крупный грифон хмуро разглядывал ту, что поменьше, а затем снова поднял взгляд на трёх аликорнов, — что ж, как бы мне ни хотелось поглазеть на кучку пони, скачущих, точно идиоты, коими вы все и являетесь, есть ещё кое-что, что необходимо обсудить, — произнёс он, запуская лапу под крыло и вытаскивая обрывок бумаги, будто вырванный из газеты, — по пути сюда я прочитал статью, в которой утверждается, что эта некоронованная принцесса, Сансет Шиммер, распространяет ложь о Грифонстоуне!       В возмещение ущерба я требую, чтобы она лично прибыла в сияющую жемчужину, коей является наш великий город, и каждому правящему им грифону вручила по сто тысяч битов в знак извинения.       Сансет хмуро глянула на грифона в ответ. Она ни за что не собиралась тратить последние дни в Эквестрии на этих созданий, — отказано.       «Надо же, какая невероятная выдержка», — отметила про себя Каденс, глядя, как грифон, на которого Сансет нацелила испепеляющий взгляд, всё ещё не вспыхнул пламенем. Но настоящий сюрприз ждал впереди: лицо Селестии сделалось под стать выражению её дочери, и взгляд принцессы тоже упёрся в грифона, — посол Графф, — заговорила она властным тоном.       — Уже несколько лет я только и делаю, что проявляю доброту Эквестрии к грифонам ваших земель: даю вам биты, чтобы хоть что-то просачивалось сквозь когти правителей вашего города и попадало в желудки грифонов, живущих в нищете. И всё это время я надеялась, что кто-то из ваших лидеров вдохновится моим примером, станет истинным вождём для своего рода, поощрит торговлю между нашими народами и использует биты для роста экономики Грифонстоуна — чтобы однажды вы смогли сами себя обеспечивать тем, что производит ваша страна. Вместо этого я видела, как неуёмная жадность ваших правителей сделалась эталоном для всего вашего вида.       — А теперь вы явились в мои земли и требуете, чтобы моя дочь унижалась перед вами лишь за то, что проявила безудержную Честность, говоря о поступках грифонов, — продолжала Селестия, — и ставите меня перед выбором: из Верности заступиться за кобылу, которую я вырастила, или принять вашу сторону и попытаться… умаслить старого дурака, не умеющего вовремя закрыть клюв.       Грифон уже открыл клюв, но золотое сияние окружило его и сомкнулось, не дав издать ни звука, — я проявила достаточно уважения, чтобы выслушать вас, господин грифон. Вы окажете мне ту же любезность, — произнесла Селестия, опередив его слова. Она и впрямь на мгновение умолкла, задумавшись, — уважение… — повторила она, вновь переводя взгляд на маленькое создание, — знаешь, мы, пони, превыше всего чтим пять добродетелей, составляющих наш идеал дружбы. Я надеялась, что, явив их вам, грифоны присоединятся к нам в дружбе. Но вместо этого вы отвергаете мою Щедрость жадностью, мою Доброту — презрением, а Честность моей дочери — гневом. Вы испытываете мою Верность собственному ребёнку и насмехаетесь над попыткой подарить вам Радость.       Всё это проистекает из недостатка уважения. Грифоны сильно пали со времён короля Грегора и его сына, принца Гровера.       Сансет фыркнула и закатила глаза:       — Ты про того идиота-короля, который попытался вторгнуться в Эквестрию сразу после её основания и сдался в обмен на эклеры? Мам, очнись. Он увидел, что армия, с которой он собрался воевать, за неделю выросла втрое, — и это не считая тебя. А ведь тогда его пташка ещё не нашла того идола и не объединила грифонов. Его маленькую… как там? Стаю? Её бы просто стёрли в порошок.       — Да, — пробормотала Селестия, помедлив, — полагаю, можно взглянуть и так. Как бы то ни было, дружба, которую я взращивала с грифоньим руководством, похоже, зачерствела и рассыпалась из-за этого… отсутствия уважения.       И вот ты стоишь передо мной, словно капризный ребёнок, до того уверенный в собственном превосходстве. Что ж, я и обойдусь с тобой как с ребёнком — отправлю в твою комнату без ужина. И если к утру ты не образумишься, отошлю тебя домой с пустым кошельком. Стража, проводите нашего гостя в его покои и проследите, чтобы он оставался там всю ночь, пока я буду заниматься своими делами.       Четверо королевских гвардейцев Селестии затрусили к диковинному созданию, и она наконец выпустила его из магической хватки, позволив коту-птице заговорить.       — Т-ты! Как ты смеешь так обращаться с послом!       Селестия приподняла бровь.       — А разве грифоны обходятся друг с другом иначе? Я лишь решила выказать уважение к выбору твоего народа — к тому, как грифон обращается с... как вы там зовёте существ, которые слабее, меньше и медленнее вас? Ах да, добыча. Быть может, проявив такое уважение к тебе и твоим обычаям, ты ответишь мне тем же завтра, когда придёт время обсуждать помощь твоему народу. Или... мы и дальше будем решать дела по-грифоньи.       Старый грифон сдавленно вздохнул — предложение Селестии, на слух Каденс, прозвучало уж слишком похоже на угрозу, — а Селестия смягчила взгляд.       — Что ж, прекрасно. С нетерпением жду завтрашнего дня, чтобы спокойно с тобой побеседовать и обсудить торговлю между нашими народами, а также поступление твоей внучки в... «Юные летуны», кажется?       Впервые за долгое время после встречи с послом грифонов Селестия ощутила проблеск надежды. Иметь дело с Груффом она всегда была готова терпеть ради менее удачливых грифонов, до которых могла дотянуться её помощь, но подыгрывать его дурацким выходкам перед Сансет оказалось слишком трудно.       Возможно, дело было в том, как Сансет отказалась прогибаться, или же собственная гордость не позволила Селестии уступить дочери. Какова бы ни была причина, по пути к её двери Селестия поймала себя на том, что пересматривает свой подход к общению с другими королевствами. Она всегда с готовностью протягивала копыто дружбы, но, пожалуй, стоило подумать и о более жёстких методах — для общения с менее приятными существами этого мира.       Хотя, с другой стороны, когда дело принимало такой оборот, переговоры всегда брала на себя Луна, — подумала Селестия и тут же осадила себя. Мысли о сестре были ловушкой: огромная аликорна проваливалась в пучину отчаяния, из которой слишком трудно выбраться.       Ей требовалась сила и собранность. «Спокойно, — напомнила себе Селестия, — улыбайся. Не выпускай это наружу. Не показывай Сансет. Она и так чувствует вину за всё, в чём виновата ты, старая глупая кляча».       Она глубоко вдохнула и вытолкнула все тёмные мысли одним долгим выдохом.       — Сансет? — спросила она, поднимая копыто, чтобы постучать, — ты ещё одета? Знаю, после встречи с грифонами прошло уже несколько часов, да и спектакль начнётся только через час, но, боюсь, моё появление в театре вызовет небольшой переполох. Так что нам нужно прибыть с достаточным запасом времени, чтобы дать ему улечься.       Дверь открылась, но кобыла, которую увидела Селестия, оказалась не Сансет Шиммер.       На пороге стояла вовсе не та пони, которую ожидала увидеть принцесса, — а единорожка самого заурядного для жителей за пределами Кантерлота роста, с голубой шёрсткой и гривой, сочетавшей красный и белый цвета. Но взгляд Селестии приковало другое: помимо россыпи крошечных звёзд на боку и лёгкой влажности вокруг глаз — щедро округлившийся живот, в котором покоился жеребёнок, почти готовый появиться на свет.       Несколько секунд загадочная пони лишь смотрела на Селестию широко распахнутыми глазами.       — П-п... П-при... — вымолвила беременная кобыла.       — Принцесса, — подсказала белая аликорн.       — П-принцесса Селестия! — воскликнула та и попыталась поклониться, едва не рухнув лицом вперёд.       Селестия подхватила копытом загадочную кобылу, не дав ей рухнуть наземь, — тише, тише, маленькая моя, — проговорила она, обращаясь к будущей матери, — думаю, без поклонов мы вполне обойдёмся. Не хватало ещё, чтобы с твоим малышом что-то случилось, — желая разрядить обстановку, Селестия одарила кобылу тёплой улыбкой и прикинула, не завести ли разговор на самую очевидную тему — о том, кто пока ещё спал у той в животе.       — Мам! — раздался голос пони, которую Селестия и рассчитывала здесь встретить, и к ним подбежала Сансет. Белая аликорн заметила, что дочь без платья, но говорить ничего не стала, — это Спэнглд Стар. Спэнглд Стар, это мама.       Единорожка опустила взгляд, — в-Ваше Величество.       Селестия рассмеялась самым обезоруживающим смехом.       — О, можно без церемоний, раз уж мы обошлись без поклонов. Рада познакомиться с одной из подруг Сансет, миссис Стар.       — Она не замужем, — с ноткой раздражения вклинилась Сансет, — и не подруга. Просто пони, которой нужна помощь. Кстати, мне нужно будет поговорить с тобой об этом сегодня вечером.       Селестия в замешательстве посмотрела на вздувшийся живот беременной кобылы.       — Но... она же ждёт жеребёнка.       Спенглд Стар поморщилась от этих слов и вся сжалась — по крайней мере, пока Сансет не приподняла её обратно.       — Эй, прекрати сейчас же, — мягко сказала она, но тут же её голос окреп, — никогда не стыдись своего ребёнка. Ты не сделала ничего плохого. И даже если это последнее, что я успею здесь, я позабочусь, чтобы у тебя были все возможности добиться успеха, а твоя малышка получила всё, что ей нужно, включая тебя.       В глазах кобылы снова заблестели слёзы.       — С-спасибо, принцесса Сансет.       — Э-эй! Не вздумай опять сырость разводить, — запротестовала та, — тебе нужно... беречь всю эту жидкость и всё такое для твоего ребёнка.       Спенглд Стар кивнула, смаргивая слёзы.       — Да, принцесса. С-спасибо, принцесса Сансет.       Гордость вытеснила растерянность Селестии, когда доброта дочери раскрылась перед ней во всей полноте — прежде чем Сансет велела молодой кобыле скакать домой, к собственной матери, или хотя бы к той карете, которую Сансет для неё организовала. Проводив Стар взглядом, пока та не скрылась за углом, Селестия повернулась к Сансет.       — О чём это всё было?       — Просто кое-что, что нужно было сделать, — ответила янтарная аликорн.       Уклончивый ответ заставил Селестию нахмуриться. Игра во всезнающую правительницу всегда была одной из её любимых, но оказаться на месте подданной ей нравилось куда меньше.       — Сансет.       Начисто проигнорировав раздражение матери, Сансет заговорила ровным тоном:       — Кстати, есть кое-что, что мне нужно обсудить с тобой во время спектакля.       Селестию подыгрывать раздражало, но она всё же приподняла бровь.       — О чём же?       — Реформы образования.       Селестия стиснула челюсть, сдерживая вздох, когда Сансет прошла мимо неё — более крупной аликорны — и зацокала по коридору. Она пристроилась позади дочери и… сохранила нейтральное выражение лица. Даже если было очевидно: Сансет задумала нечто, практически напрямую соперничающее с последним достижением Каденс, за которое Эквестрия решила её восхвалять, — явная попытка утереть нос младшей принцессе, первой достигшей статуса аликорна.       Но... Селестия верила, что сумеет уберечь дочь от той жгучей ревности, что прорвалась за завтраком. Весь вечер они с Сансет проведут вдвоём, пока Каденс будет со своим жеребцом. И теперь, когда удалось докопаться до истинной причины гнева Сансет, всё наконец-то возвращалось в привычную колею.       Их ждал на редкость приятный вечер в театре с дочерью, и обе они окажутся в идеальной позиции, чтобы следить за свиданием Каденс. На взгляд Селестии, ничто не могло пойти не так.