Бета?

      У него все было хорошо. К двадцати восьми своя небольшая однушка, даже не студия, с хорошим ремонтом. Да, не в центре, но кто сказал, что это плохо? Накопительный счет в банке с круглой суммой и нерешенной судьбой: то ли на машину, то ли на переезд за границу. Но это ведь неплохо, что он пока не знает, на что копит? Никто не может его за это осудить. Диплом психолога и личный кабинет в хорошем бизнес-центре. Ну, арендованный, не выкупленный, но кто вообще может себе позволить иметь торговую площадь в собственности? Магнаты и их детки? Он ни к тем, ни к другим не принадлежал, его мама была обычным пекарем, а папа… не было его, в общем, но это тоже не плохо, мало кто может похвастаться полной семьей.          У него было всё, кроме себя самого. Потерял лет десять назад за горой комплексов, приваленной сверху стереотипами и общественными стигмами. Объявления в газеты не давал, за помощью не обращался, потому что не видел смысла – никто бы не помог. Не такому, как он. Парню-омеге. Разве это плохо? Спустя годы он с уверенностью мог сказать, что совершенно нет. Да, это генетическая аномалия. Да, парня с мягким запахом, маткой и ежемесячной течкой не должно существовать. Да, их – таких – на свете было не так уж много. Но это не значит, что он плохой. Он был симпатичным даже по общественным меркам: тонкая талия, не лишенная крепких мышц, длинные блондинистые волосы, которые он любил заплетать в колоски, большие светло-голубые глаза и запах свежего персика – куколка, пожалуй, подходящее описание. Барби. Он видел таких в детстве у девчонок на площадке. Только в глубине души он больше был похож на пластиковую страхолюдину с драным париком, закатившимся глазом, изрисованным лицом и без одной конечности. Им когда-то жестоко поиграли, но несмотря ни на что, он сохранил в себе человечность, доброту и понимание. Так что он не был плохим, что бы общество о нем не говорило. А говорили: «брак», «ошибка природы», «баба в теле мужика».          Чимин с этим давно смирился, даже научился жить, как все обычные люди, пусть и с некоторыми нюансами. Приходилось пить подавители, скрываться в течку за семью замками и представляться всем бетой, но зато он мог спокойно гулять по улицам, не ощущая на себе сальных или брезгливых взглядов, мог работать с альфами, что с большой неохотой шли на консультацию к противоположному полу, мог даже вести факультатив в институте по пятницам, зная, что наглым и немного пришибленным мальчишкам-выпускникам до него не будет никакого дела. Вопреки мнению тех, кто знал его правду, он пошел в психологию не для того, чтобы разобраться со своими проблемами, коих накопился целый чердак и еще немного сверху, и проработать полученные за все годы травмы. Он оказался на этом факультете, чтобы в мире стало меньше тех, кто превращает людей в поломанные игрушки. Его специализацией были агрессоры, зачинщики буллинга и нарциссы.          Не смотря на то, что тема эта относится, в основе своей, к детским и подростковым коллективам, Чимин искренне не любил работать в школах и университетах, просто не мог спокойно смотреть на жертв травли и объяснять им, что «на самом-то деле ты ни в чем не виноват, но не стоит злиться или обижаться, просто вот у того-то товарища нерешенные беды с головой, он неспециально». Потому что это было правдой лишь наполовину. Если в младшем школьном возрасте физическое и психологическое насилие действительно могло быть неосознанным актом со стороны агрессора, то вот у детей и подростков постарше уже должны быть зачатки самосознания, и они должны осознавать последствия своих поступков. Да, префронтальная кора формируется к двадцати пяти, и только тогда человек способен в полной мере нести ответственность за свои слова и действия, понимать, к чему его поведение может привести, и способен подавить свои импульсы без особых трудностей. Но это не значит, что в условные пятнадцать условный мальчишка-альфа не осознает, что его «фу, блядь, на тебя без слез не взглянешь», обращенное к какой-нибудь омеге, звучит крайне неприятно и может задеть.        Особенно, если этот альфа красив, болтлив, харизматичен и собирает подле себя шумный круг инертных личностей, идущих на поводу у провокатора. Тогда травля превращается в коллективное мероприятие и несет еще больше разрушительных последствий для жертвы, которой и так тяжело в своем юношеском максимализме, когда парадигма «всё или ничего» звучит как жизненный лозунг – либо ты на коне, либо так и будешь в аутсайде до конца своих дней. Чаще всего, в таких ситуациях альфа якобы понятливо кивал и обещался исправиться, а омега забито шмыгал носом и делал вид, что прощает своих обидчиков, итог один – травля продолжалась до тех пор, пока либо не случался пик, либо дети не взрослели и не начинали осознавать, что все это неправильно. Возможно, он не справлялся из-за своей вовлеченности. Возможно, таковы реалии, и это не исправить. Тяжело ему давалась такая работа, и он старался за нее не браться, если государственные структуры не привлекали силой. Да, Чимин сотрудничал с судами и отделом по делам несовершеннолетних. Это тоже неплохо, он себе это ежедневно повторял.         Куда больше ему нравилось работать с состоявшимися людьми, что перетянули паттерн агрессивного поведения во взрослую жизнь. Зачастую именно подобные личности становились начальниками отделов или целых предприятий, потому что их твердолобость, жесткий норов и превознесение себя над остальными открывает им двери в мир управленцев, к тому же, их умение очаровать и прогнуть толпу под себя как нельзя лучше подходит личине главного в коллективе. Кто-то приходил к нему сам, потому что видел, что бизнес начинает загибаться из-за постоянной текучки кадров, кого-то просили прийти подчиненные – эти были самыми упертыми, вечно фыркали и закатывали глаза на все наводящие мысли, не замечая проблем, а кому-то сессии назначали соответствующие органы после какого-нибудь вопиющего происшествия на рабочем месте – рукоприкладство, в основе, потому что с обыденным моббингом мало кто обращался с заявлениями в полицию. Сегодня должен был быть как раз такой клиент.          Чимин понедельники ненавидел как-то очень по-особенному. Мало того, что нужно было собирать себя по кусочкам после выходных, полнящихся моральным разложением на диване или заполошными попытками привести свою жизнь в порядок – определиться уже наконец-то, на что он копит, подсчитать доход-расход за месяц, оплатить все свои счета или провести наконец-то генеральную уборку в квартире – в общем, все абсолютно скучные взрослые дела, от которых никуда не деться. Так еще и все ублюдки, получившие к нему путевку в добровольно-принудительном порядке, приходили именно в этот день недели. Сейчас у него на попечении было два альфы, что не постеснялись зарядить промеж глаз оппоненту, и между условным сроком и терапией выбрали второе под страхом растерять репутацию. Пак из-за них отчего-то нервничал больше, чем хотелось бы. Он не отвечал за их поведение головой, у него бы не отняли лицензию, если бы инцидент повторился, но ему не хотелось прослыть никудышным специалистом из-за людей, не умеющих держать свою псиную натуру на цепи. Сегодня должен был добавиться третий.          Кто он такой и что совершил, Пак не имел ни малейшего понятия. У него на рубашке не отстиравшееся пятно от кофе, что он пролил на себя еще в пятницу и пропустил при развешивании вещей, на голове полнейший беспорядок, потому что закончилась укладка, а заплести косы он не успевал – будильники не сработали. Ну, они бы сработали, конечно, если бы телефон был заряжен, но Чимин полночи смотрел занимательное видео про китов, под которое и уснул, не поставив смартфон на подстанцию. Еще и под отвязку забитый автобус, как назло, собрал красный коридор светофоров – он и прочитать дело клиента не мог, и на встречу с ним безбожно опаздывал. Пак проклинал пятничного себя за то, что оставил это все себе из будущего. Он еще раз глянул на светло-бежевое пятно на груди и с сожалением сдул прядку челки с лица. Кофе – не на рубашке – был бы сейчас кстати.          Чимин, перепрыгивая через три ступеньки, взлетел на нужный этаж бизнес-центра и остановился у стены, пытаясь удержать выпрыгивающие легкие и сердце внутри организма. Один из лифтов вновь оказался на ремонте, а во второй набилось слишком много людей, он просто не поместился, пришлось на своих двоих. Пак сглотнул и устало закатил глаза на то, что собственные потроха бились где-то в глотке, сделав в голове пометку о необходимости вернуть в жизнь утренние пробежки. Его клиент уже стоял у двери кабинета и нетерпеливо постукивал указательным пальцем по своим большим часам на правом запястье. Что-то в фигуре этого человека показалось ему знакомым, но Чимин заткнул эту мысль за пояс – не время вглядываться в того, кто мог бы наброситься на него с кулаками за опоздание, не удержав своих хищных порывов. Не просто же так ему принудительно назначили терапию, верно?          – Здравствуйте! – подлетев к кабинету и судорожно пихая ключи в замочную скважину, приветливо поздоровался он, не глядя на мужчину, – Я ваш психолог, меня зовут Пак Чимин, предвосхищая вопросы о феромоне – я бета… которая не может справиться с дверью собственного кабинета, простите, бога ради.        – Бета? – послышался тяжелый голос из-за спины, – Правда?          Ключи с истеричным бряком упали на пол, все тело оцепенело, словно по мановению волшебной палочки, а сердце вновь прыгнуло куда-то в глотку, впрочем, тут же падая в район пяток. У него неиронично мурашки по телу прокатились, поднимая все мелкие волоски на всех участках тела дыбом. Чимина затошнило, и к горлу подкатил противный комок то ли отчаяния, то ли паники. И он за какое-то сраное пятно на рубашке переживал? Все, что билось сейчас в его голове – нет-нет-нет, блядь, не может же такого быть, правда? Он на совершенно деревянных ногах повернулся к клиенту и уперся взглядом в Мин Юнги. Твою мать.          Повзрослевший, возмужавший, сменивший свою мятную вакханалию на башке на натуральный цвет, спускающийся легкими волнами на плечи. Черты лица его стали более выраженными и точеными, сохранив при этом мягкие щечки. Чимин зацепился взглядом за родинку на одной из них, и гулко сглотнул. Сколько же раз он концентрировался на ней, стараясь пропустить мимо ушей все, что выпадало из этого грязного рта? Рот. Теплые розовые губы, которые так отчаянно хотелось разбить, но так глупо не находилось на это сил каждый гребанный раз. Все тот же оскал, все те же надменные лисьи глаза, все то же совершенно невыносимое выражение лица. Все так же чертовски красив, блядь, этого просто не может быть.          – Хотел бы сказать, что рыжий шел тебе больше, Персик, но это будет неправдой, – точно также оглядывая Чимина с ног до головы, задумчиво выдал Юнги, – Натуральный тебе к лицу.        – Блядь, скажи, что мне это снится, – взмолился Чимин, совершенно забывая, что он психолог, а перед ним его клиент.        – Мечтаешь увидеть меня во сне? – вздернул одну бровь Юнги, а мятный феромон взвился почти под потолок.        – Господи, это правда ты.          Май 2013, Пусан.          Два месяца назад он получил от мерзкого дядюшки в честь первого дня в старшей школе набор гантелей со словами: «Ну тебе бы подкачаться чутка, какой из тебя альфа с такими мышцами? Скоро омег на руках носить, а ты свой пиструн с трудом держишь, наверное». Все за столом хохотали до слез, а он просто сидел с приклеенной улыбкой на лице и невпопад кивал, как будто шутку оценил. Смешно не было вовсе. Чимин не слепой, он видел себя в зеркале, знал, что у него тоненькие ручки с аккуратными и небольшими ладошками, неширокие плечи, точеная талия, что последний год стала еще выразительней из-за раздавшихся бедер, и кукольное лицо с «целовательными» розовыми губками – так нуны из класса его старшей сестры говорили, что всегда души не чаяли в нем, «таком славненьком альфочке». У него еще не было запаха, не до конца сломался голос, даже первый гон еще не прошел – и даже со всем этим набором, он часто слышал от девочек постарше: «может, я тебя дождусь, ты такой сладкий». Каждый раз, когда ему прилетал подобный комплимент, внутри что-то неудобно ворочалось и кололось. Он не признавался самому себе, и даже помыслить не мог о том, чтобы рассказать об этом кому-то, особенно очень консервативным родителям, но было у него чувство, что… все это не про него? Он не ощущал себя альфой. Вот вообще никогда.          Чимин не видел в себе какой-то агрессии и территориальности, присущей альфам, не ощущал в себе желания завести какие-то отношения с омегами, пусть и симпатичными, не хотел даже понять, какого это – целоваться или трахаться с девчонкой. Это было не его. Все остальные это видели тоже, но отчаянно пытались разглядеть хоть что-нибудь «альфье». В последний год он начал много читать на эту тему, узнавать о природе и различиях вторичных полов, наткнулся на информацию о трансгендерах, но быстро понял, что это тоже не имеет к нему никакого отношения. Женщиной в теле мужчины он себя тоже не ощущал. Ему не хотелось охранять очаг, стоя у плиты в халате и с карапузом на плече, ожидая, когда же с работы вернется альфа. К тому же, он не мог применить к себе женское «она», потому что он был парнем и парнем же себя и ощущал. Просто не альфой. Тогда он вышел на статью о парнях-омегах в каком-то научном журнале и провалился. Каждый пункт совпадал.          Так что, когда спустя два месяца после начала учебного года, на пороге пятнадцатилетия, у него наступила первая течка, он не сильно удивился. Чимин проснулся от ощущения мерзкой влажности между ног и отчетливого запаха спелого персика, сконцентрировавшегося в комнате настолько, что самому в нос неприятно ударило. Он силой разлепил глаза и как-то неверующе уставился на свое светло-серое постельное с котячьими мордами, по которому расползалось отвратительное мокрое и густое пятно смазки. Живот скрутило мелкими спазмами, а в голове только гулко ударилось «я знал», оседая горечью на языке. Осознание, само собой, не означает принятие.          Пак подтянул к себе колени, уткнулся в них головой и честно хотел разрыдаться, но слез не нашлось. Ему не было себя жалко, он не был себе противен, он ощущал только то, что растерял все свои внутренние противоречия и наконец-то убедился, что он не сумасшедший – никакой он не альфа. Нет в нем ничего «альфьего», как бы все не пытались в нем это отыскать.          Чимин как-то интуитивно понял, что помощи ему ждать неоткуда. Не побежит его мама ему за прокладками, а папа не принесет обезболивающих к постели. Можно было бы обратиться к сестре, она всегда была более понимающей, но сейчас отчаянно хотелось спрятаться и никому на глаза не попадаться. Пак поднялся с кровати, согнулся пополам от простреливающей боли внизу живота и пояснице, стянул измазанную в смазке простынь, а следом и все остальное постельное, по пути в ванну открыл настежь окно, чтобы проветрить комнату от этого персикового взрыва. Он намеревался незаметно кинуть все в стирку, смыть с себя это утро вместе с удушливым феромоном, проскользнуть на кухню и выпить обезболивающее и подавитель сестры, чтобы через час выйти, как ни в чем не бывало к родителям, позавтракать, а потом отправиться в школу, но столкнулся нос к носу с отцом. Блядь.          Картина маслом – иначе не опишешь. Он, с грязным постельным в руках, с темным пятном на заднице, фонящий персиком за версту, и явно огромными испуганными глазищами, и отец, с медленно наползающим на лицо осознанием проблемы.          – Скажи, что это неправда, – как-то сухо сказал отец, прикрывая нос рукавом спальной кофты.        – Я сам ничего не понимаю, – прикинулся дурачком Чимин, не придумав ничего лучше. Он рассчитывал на то, что у него будет школьный день в запасе, чтобы обмозговать, как рассказать обо всем родителям.          В следующую секунду картинка поплыла перед глазами, откуда-то сбоку послышался звонкий шлепок, а тело его впечаталось в стену. Только через мгновение Чимин осознал, что отец отвесил ему пощечину такой силы, что он даже не удержался на ногах. Он ожидал того, что родители испугаются, не поверят, поведут его по врачам, но удар? За что? За то, над чем он вообще не властен? Он не приделывал себе матку, не просил у бога сделать его омегой, так за что он получил сейчас по лицу? Разобраться, впрочем, он не успел, потому что из комнаты вылетела взъерошенная мать, которая сначала кинулась с криком: «ты что творишь?» на отца, а потом отшатнулась от них, будто ударилась о стену персикового запаха Чимина, и уставилась на него ошарашенными глазами. Пак честно пытался придумать, что сказать, все еще держась за саднящую скулу, но в голове крутился только вопрос «В чем я виноват?»          Дальше все смешалось в одно пятно, такое же мерзкое, как на его штанах. Какие-то крики отца о том, что у него не могло родиться такого урода, что мать явно нагуляла его на стороне, что он ошибка природы, которой не должно было существовать. Все это сквозь заунывные слезы матери и ошарашенный и немного сонный взгляд сестры из двери ее спальни. Чимин отрешенно стоял около стены и все, о чем он думал, была мысль, что не такая уж он и ошибка, двадцать процентов мужчин на планете – омеги. И это зарегистрированные, явно же есть те, кто скрываются и не проходят медицинские обследования, чтобы не разглашать подобного факта о себе. Очнулся он только в тот момент, когда отец схватил свой чемодан и начал комками скидывать туда свои вещи. Мать хватала его за руки и визгливо умоляла не рубить с плеча, дать себе время остыть, убеждала в том, что Чимин точно-точно его сын, он ведь очень на него похож. Последнее было особенно глупым, он был копией матери.          Смотреть на это сил не нашлось. Пак еще разок коснулся своей щеки, бросил взгляд на сестру, что тут же опустила глаза в пол, и как-то расслабленно и спокойно зашел в ванну. Возможно, это шоковое состояние, но он был ему рад. В голове было пусто и чисто, в ушах немного позванивало от пощечины, но это тоже было неплохо – мысли не могли четко сформироваться поверх этого звука, а думать ему отчаянно не хотелось. Хотелось только помыться, переодеться в свежее белье и поесть. Живот снова кольнул и неприятно прилип к саднящей пояснице, по бедрам потекла густая смазка, которую Чимин собрал ладошкой. Он поднес руку почти к лицу, втянул сладкий, мягкий и свежий запах носом и как-то снисходительно улыбнулся – приятный феромон, ему нравилось, а это уже лучше, чем ничего. Чимин растер ее между пальцами, замечая, что от тепла она становилась более жидкой, покрутил руку под лампами – блестело и отражало свет. Что ж, все это было не так плохо, как казалось.          Стоя под кипящими струями воды, он услышал хлопок входной двери и содрогнулся. Звон в ушах рассеялся следом за этим звуком, и на него водопадом обрушилось все то, что было скрыто первой волной шока. Он омега. Его отец назвал его уродом. Мать убеждала, что он не нагулянный. Папа собрал вещи и ушел из дома? Просто потому что… он омега? Уму не постижимо, если честно. Чимин закрутил краны и еще несколько мгновений тупо пялился в мокрую стену, отслеживая пути капелек от потолка до пола, стараясь как-то вкось и вкривь уложить все новые данные в своей голове. Под барабанящие стуки в дверь он задумался: было бы легче, если бы к нему пришел гон? Мир вокруг не дрогнул бы так, как это случилось с течкой, все были бы спокойны и уверены в будущем, но какого было бы ему? Возможно, тогда бы он понял, что ощущают трансгендеры? Потому что альфой он себя представить не мог. Если говорить языком древних предков, что были близки к природе сильнее, чем современные люди, внутри него совершенно точно была волчица, а не волк. Но переставал ли он от этого ощущать себя парнем? Чимин прислушался к себе и сразу же наткнулся на однозначное «нет». У него все еще был член, который вставал по утрам, вот как сейчас, он все еще любил Лего и документалки про дикую природу, и он по-прежнему мог применить к себе только «он» и «мальчик». Это было сложно понять.         Мысленный поток прервал треск дверной коробки, которую мать на пару с сестрой снесли, по всей видимости, ногами, выбивая замок с мясом. Он ошарашенно уставился на них двоих, взмыленных и испуганных, и поспешил прикрыть все свои филейные части с каким-то сдавленным кряком. Мина стыдливо отвернулась, а мама цокнула, подала ему полотенце и тут же притянула к себе в объятия, приглаживая мокрые и спутанные рыжие волосы своей теплой ладонью. Откуда-то появилось желание разрыдаться. Чимин его не понял тоже.          – Забудь все, что папа наговорил. Он это сгоряча и не подумав, – тихо сказала мама, – Ты ведь в курсе, что с тобой происходит?       – Это течка, да? – в каком-то трансе спросил Чимин, хотя и так все понял.       – Верно, милый. Я разговаривала с тобой только про гон, но разница тут небольшая. Ты повзрослел, твое тело теперь начнет меняться, появится более грубый волос в подмышках и паху, грудь у тебя не вырастет, не переживай, но голос, скорее всего, сломается в более тонкий, чем мы все ожидали. Теперь тебе нужно будет вести календарик, где ты должен будешь отмечать начало и конец очередной течки, чтобы следить за циклом. Каждый месяц она должна быть примерно в одно время, если что-то будет не так, то сообщаешь мне и мы идем к врачу. Сегодня после школы тоже сходим, чтобы удостовериться, что с тобой все в порядке, и нам там подробнее все объяснят, хорошо? Прости, но я и сама мало что знаю о мальчиках-омегах.        – Это ведь неплохо, да, мам? – совсем тихо.        – Это всего лишь твоя природа. Ты родился таким, и в этом нет ничего плохого и зазорного. Не слушай тех, кто будет говорить обратное.          Чимин кивнул. Они все вместе вывалились из ванной, сестра отдала ему свою новую пачку прокладок и на пальцах объяснила, как их правильно использовать. Пак все действия совершал на каком-то автомате, и только застегивая третью пуговицу на школьной рубашке, до него вдруг дошло, что мама не от спешки объяснить ему, что происходит, ломилась к нему в ванну так, что даже дверь с петель сорвала. Это был страх, что он мог с собой что-нибудь сделать. Он прокрутил эту мысль в голове еще раз и как-то криво улыбнулся – вот уж нет, он слишком сильно любил эту жизнь и очень сильно хотел собрать новый конструктор Лего, подаренный на день рождения – огромный макет Хогвартса, о котором он мечтал целый год.          На кухне его уже поджидал нехитрый завтрак из овсянки и персикового сока. Иронично, что он всегда любил его больше всех других вкусов. Он опустился на стул и с интересом подметил, что прокладка никак не мешает, хотя при ходьбе все еще было непривычно. Сестра передала ему тост с джемом и подмигнула, и на душе стало тепло.          – Чимин, – как-то неуверенно протянула мама, оглядев его форму, – Послушай… В первую течку принимать подавители не рекомендуется. К тому же, мы не знаем точно, подойдут ли тебе те препараты, что принимаем мы с Миной, их должен подбирать врач. Поэтому запах твой сейчас скрыть не получится. Может лучше остаться дома?          Пак уставился на нее каким-то глупым взглядом. Сегодня контрольная по алгебре и устный зачет по истории искусств. Если на первое можно было закрыть глаза и попросить пройти тест на следующей неделе, то вот с последним явно прибавилось бы мороки, учительница по этому предмету была старой, несносной бабкой, которой доставляло удовольствие мучить учеников дополнительными вопросами. Она вынет из него всю душу, если он не явится сегодня на урок. Чимин как-то неуверенно качнул головой и более осознанно посмотрел на мать.          – Нет, – твердо произнес он, – Я пойду. В конце концов, если это моя природа, я не смогу скрывать ее всю жизнь, так? Значит надо привыкать уже сейчас.          Пожалел он о своих словах ровно в тот момент, когда задиристый и до чертиков красивый мальчишка на два года и один класс старше – как так вышло, он не интересовался – присвистнул ему и преградил дорогу в столовую своей огромной ладонью, упертой в стену прямо перед его носом. Чимин его хорошо знал – Мин Юнги, капитан школьной баскетбольной команды, семнадцатилетний альфа, что перевелся в эту старшую школу из Тэгу в прошлом году и быстро завоевал внимание многих омег своим чуть отвязным поведением, слишком длинным языком, низким голосом и потрясающей бледной кожей. Пак о нем знал, по большей части, со слов Мины и ее подруг, но и сам за два месяца успел нахвататься слухов. У Чимина перехватило дыхание. Ох, не так он мечтал познакомиться с этим парнем, вовсе не так. Совсем недавно Мин покрасился в бирюзовый по науськиванию Ким Тэхёна, что стоял с правого плеча и недобро скалился, также с интересом оглядывая Пака. Чертовы, блядь, альфы.          – Интересно, а, Ким? – с задором спросил Юнги, не обращая внимания на собирающуюся вокруг них толпу.        – Такого у нас в школе еще не было, – не убирая оскал, пропел Тэхён.        – Ты тут без году неделя, откуда тебе знать, что тут было, – огрызнулся Чимин.          Тэхён тоже приехал из Тэгу в этом году. Пак смутно слышал, что в прошлой школе они с Юнги были неплохими знакомыми, а переехав в Пусан, стали закадычными друзьями, сформировав вокруг себя большую компанию тех, кто заглядывал им в рот. Хулиганистые, юморные, оба, как с обложки фанючного девчачьего журнала и странным контрастом феромонов. У Мина была мята, немного дикая и буйная, забивающаяся в легкие холодком, а у Тэхёна приземленный, но тяжелый и горячий ореховый запах, близкий то ли к грецкому, то ли к жареному арахису. Чимин про себя зачем-то отметил, что у Юнги феромон приятный, освежающий, он жвачку с мятой всегда любил.          – О, – с напускным удивлением протянул Мин, – Какой ты грубиян. Не многовато гонора для такого, как ты?          Чимин впервые почувствовал, что означает фраза: «облили грязью». Примерно так он себя и ощущал. В чем-то липком, мерзком и смердящем, как будто ему на голову перевернули чан с отходами, и все это сейчас стекало по его позвоночнику прямо в туфли. Еще утром он убеждал себя в том, что нет ничего плохого в его сущности, что так просто распорядилась природа, что никто не станет осуждать его за то, над чем он не властен. Это же просто нелогично. Как оказалось, у баскетболистов с логикой большие проблемы, если язык повернулся подобное озвучить. Ему стало противно, но не от себя, а от ублюдошного взгляда, которым его одаривал Мин.         – Какого «такого»? – ухмыльнулся Чимин, не понимая, откуда в нем эта смелость, – Договаривай, долбоеб.        – Дефектного.         Ай. Ударило под лопатками очень больно, как будто его обухом огрели по хребту. Какого-то черта все слова, сказанные отцом сегодня утром, не возымели и сотой доли того эффекта, что произвело одно несчастное оскорбление, вывалившееся изо рта какого-то придурка со старшего класса. Да, чертовски симпатичного придурка, но что это меняет? Собравшаяся вокруг толпа начала с интересом втягивать запах носом, забивая на все правила приличия, а Юнги как-то совсем нехорошо осклабился и впился глазами в Чимина, у которого сердце билось где-то в глотке, выталкивая наружу все скопленные слезы. Когда он вообще в последний раз плакал? Пак закатил глаза, стараясь удержать все в себе, дома не разрыдался и здесь не станет. Подумаешь, какая вообще разница, что о нем думают два идиота, которых он только косвенно знал до сегодняшнего дня.          – Дай пройти, – грубо оттолкнув чужую руку, просипел Чимин, – Мне не о чем разговаривать с быдлом.        – Полегче, Персик, – клацнул зубами Юнги, – Иначе я не посмотрю на то, что ты омежка.        – Если ты не заметил, я все еще парень, – выплюнул Пак, – И я тоже могу тебе зубы пересчитать, если еще раз ко мне подойдешь.          Чимин прошмыгнул в столовую, стараясь не слушать шепотки с разных сторон о том, что «оу, он действительно омега». Какого черта вообще? Да, он и раньше не был обделен вниманием, его внешность, пусть и немного несуразная, подростковая, но притягивала взгляды. Перед началом учебного года он еще и покрасил волосы в ярко-рыжий, все-таки первый класс старшей школы, хотелось как-то выделиться и обозначить себя в новом коллективе, и он не прогадал. Его одноклассницы и девочки из параллели вытягивали шейки на линейке, заглядываясь на него, стоящего в самом первом ряду – не от важности, просто ростом не вышел. Теперь же те же омеги смотрели на него с сочувствием и странным сожалением. Черт, все было бы действительно проще, будь он альфой. Чимин на эту мысль только сцепил зубы и слишком резко схватил поднос, вставая в очередь на раздачу.          Июнь 2026, Сеул.          Пак вынырнул из своих воспоминаний и тряхнул башкой в попытках вытрясти оттуда все, что мелькнуло перед глазами. Это были самый худшие два года в его жизни, Юнги ему и шагу спокойно не давал сделать, вылавливая его то около столовой, то перед спортзалом, мог еще прямо у школьных ворот выцепить, если погода была особенно мерзкой. Мин питал какую-то отчаянную любовь к лужам, и постоянно пытался окунуть в них Чимина, а тот, в свою очередь, сопротивлялся до последнего, нередко жертвуя своей одеждой, что постоянно рвалась под натягом этих огромных ладоней. Пак как-то машинально взглянул на руки Юнги, сложенные на груди, и еле сдержал в глотке страдальческий стон – еще больше, все с теми же узловатыми длинными пальцами и чуть проступающими венами. Проклятье.          – Я не буду с тобой работать, – твердо произнес Чимин.        – Боюсь, ни у кого из нас нет выбора, – сдержанно ответил Юнги и протянул повестку.          Чимин разве что за локоть себя не укусил от безвыходности. Он действительно не мог отказаться от Мина просто так. Конечно, можно было бы написать в структуры обращение, объяснить, что он знаком с клиентом лично и не может беспристрастно проводить сессии, но от государства не отделаться размытыми формулировками, придется прикладывать доказательства, что они действительно учились в одном учебном заведении, но и этого могло быть недостаточно, они ведь не были одноклассниками. Мороки это принесло бы куда больше, чем просто отвести положенный курс, пусть и сквозь зубы, и отпустить альфу с миром. Пак подобрал ключи с пола и одним резким движением вставил их в замочную скважину, что затрещала от напора. Он открыл кабинет и пропустил Юнги вперед, указывая ладонью.          Помещение встретило духотой и прелой влажностью по стенам. Он щелкнул выключателем, хотя толку от этого было не то что бы много, панорамные окна хорошо справлялись с освещением небольшого пространства, особенно утром – кабинет был с восточной стороны. Юнги плюхнулся на кожаный бежевый диван, вальяжно раскинув руки на низеньком изголовье, не отрывая взгляда от омеги. Чимин это чувствовал даже затылком, когда-то ему казалось, что он выучился спиной распознавать, что ждет его сегодня: безобидные подножки, грязные разговорчики или попытки искупать его в няше. Он аккуратно опустил свой небольшой портфель на стол, взял немного непослушными руками пульт со стола и двумя кнопками включил кондиционер и осушитель воздуха.          – Прекрати пялиться на меня так, как будто прикидываешь, сколько мне можно отстегнуть, – прошипел он, усаживаясь за свое рабочее место.        – А что, можно попробовать угадать сумму? Начнем с десяти тысяч? – ухмыльнулся Юнги.        – Так, слушай сюда, Мин, – прищурился Пак, – Вот как будет строиться наше взаимодействие: ты приходишь ко мне на сессии один раз в неделю, предложил бы чаще, чтобы побыстрее это закончить, но не уверен, что твоя твердолобость позволит хоть что-нибудь тебе осознать за более короткий срок, чем отмеренные два с половиной месяца. Как только мы заходим в кабинет, мы друг друга не знаем, ты для меня Господин Мин, я для тебя Господин Пак, иначе продуктивного диалога у нас не выйдет. Стоит тебе хоть раз назвать меня в этих стенах «Персиком» или «омежкой», или «Фруктиком», или, не дай Бог, «дефектным», я сначала выбью тебе все зубы, а потом подам прошение на аннулирование твоей терапии с рекомендацией впаять тебе условку. Это понятно?          Чимин старался говорить так, будто рассказывал о погоде. Он не вкладывал в голос вообще никакую интонацию и из последних сил сдерживал все свое отчаяние, злость и нежелание находиться с этим человеком в закрытом помещении по два часа в день. Нет, он не был обижен спустя эти двенадцать долгих лет, он даже не вспоминал о Юнги с тех самых пор, как выпустился из старшей школы и вычеркнул этот период вместе со всеми людьми в нем из своей жизни, сбежав из Пусана сразу, как только получил в руки аттестат об окончании. Ему просто не хотелось ворошить свое прошлое, которое он так упорно ногами забивал в дальний угол своего сознания, а оно начало лезть из всех щелей, стоило только мятному феромону коснуться его чувствительного носа. Чимин не имел привычки ковырять старые ранки, предпочитая закрывать на них глаза и делать вид, что их вовсе нет. Если не обращать внимания на проблемы, то их как будто бы и не существует. Ну, нападало порой желание удавиться или, к примеру, в зеркало не хотелось смотреть и не смотрелось долгими неделями, разве это плохо? Наверное, да, но он старательно делал вид, что нет, все хорошо. У него все было хорошо. Кроме блядского Мин Юнги на диване в его кабинете.          – Ты до сих пор дуешься, Чимин? – уперевшись локтями на колени и поддавшись вперед, спросил Юнги с каким-то вызовом в голосе, – Брось, больше десяти лет прошло, кажется. Разве у вас в психологии не учат понимать, принимать и прощать? К тому же, мы ведь были детьми, и я никогда ничего сверхужасного тебе не говорил.        – Хороший монолог, – невесело улыбнулся Чимин и взял со стола карандаш, чтобы занять трясущиеся руки, – Теперь по полочкам. Во-первых, двенадцать лет прошло с нашей последней встречи. Во-вторых, я понимаю, что твоей целью было не само унижение как таковое, был какой-то скрытый мотив, который, возможно, и тебе в тот момент был неизвестен. Возможно, и сейчас ты не ответишь на вопрос, зачем ты это делал, а я уж тем более не разберусь, что там у тебя в голове творилось.          Чимин откинулся на спинку своего стула и задумчиво разглядывал потолок, старательно подбирая формулировки, чтобы не дать понять вынужденному собеседнику, что воспоминания о прошлом были ему неприятны. Да, он смирился с тем, что общество его не принимало таким, какой он есть, но оно и не было обязано. Никто не обязан, кроме родителей, и даже те с этим не справились. Не смотря на первичную реакцию, мама все же не смогла понять его природу, с каждым годом их отношения становились все более натянутыми, а после переезда в Сеул все общение скатилось к вежливому поздравлению друг друга с праздниками. Чимин долго пытался ее понять, разбирал ее случай с профессорами на кафедре, пока учился, и пришел только к одному выводу: она его никогда не любила, раз смогла так просто отказаться. Даже если и любила, все это было слабенько и неискренне, потому что легко любить «удобного», легко любить «правильного» ребенка, а вот нетипичного любить сложнее, стараться нужно. Мина, к примеру, с этим справилась. Она каждые выходные приглашала его к себе на чай и ласково гладила по макушке, приговаривая, что все должны пойти к чертовой матери со своим собачьим мнением о нем. Это было единственное действительно хорошее в его жизни. Он смирился и с тем, что всегда будут такие Мин Юнги, которым нужно или самоутвердиться через слабого, или проконтролировать ситуацию с помощью агрессии. Но это вовсе не означало, что ему хотелось ковыряться в этом в аспекте собственной личности, когда все в его жизни было хорошо. Ну, было же, ну? Он же так старательно врал себе последние годы, убеждая себя в этом, что даже поверил. Зачем это все сейчас всплыло на поверхность? Юнги его внимательно слушал, цепко следя за всеми его действиями, Чимину даже смотреть на него не нужно было, чтобы это понять.          – В-третьих, я принимаю то, что во всей школе не было цели лучше, чем я – феминный и симпатичный мальчишка, которого можно было буллить вне зависимости от вторичного пола: будь я альфой, ты бы гнобил меня за женственность, но я омега, и ты гнобил меня просто за мою дефектность, так ты это называл. Принимаю я и тот факт, что это было, и это останется со мной просто как часть моей биографии, я это не выкину и не перепишу. Отсюда вытекает четвертое: не смотря на мое понимание и принятие, я не обязан тебя прощать, потому что ты не извинялся. А даже если бы и так, все равно не обязан, потому что имею на это полное право. В-пятых, мы не были детьми, Юнги, в последний год нашего «общения» тебе было восемнадцать, не самый оплот зрелости, конечно, но и не бессознанка трехлетняя, и ты все равно продолжал меня поддевать каждый раз, когда встречал, и если тебе казалось и кажется, что ничего «сверхужасного», как ты выразился, в твоих поступках и словах не было, то тебе казалось, перекрестись, пожалуйста. Спасибо, что хоть попытки умыть меня в луже остались в первом классе. Зачем ты это делал, кстати? Ну, раз уж мы тут ностальгируем по прошлому.       – Ты не реагировал, – спокойно произнес Юнги, – Казалось, ты вообще не слышал, что я тебе говорю. Я просто старался тебя вывести, наверное?          Чимин зацепился. Он в своей работе четко ощущал момент, когда клиент, сам того не замечая, выходил на тонкий лед и готов был вот-вот схватить нужную мысль за хвост. Задача Пака заключалась в том, чтобы ненавязчиво направить внимание человека в нужное русло и позволить ему дойти до правильного умозаключения самостоятельно. О жизни Юнги Чимин не знал ровным счетом ничего, после их первой стычки старался никаких слухов и сплетен в школе не собирать, и как только слышал что-то об альфе, концентрировался на своем занятии очень усердно или вовсе уходил. Сейчас ситуация была точно такая же, дело Мина он так и не открыл, стараясь выстроить личные границы, которые уже трещали по швам их устоявшимся переходом на «ты». Кажется, пункт с «господами» точно в пролете.          – М-м, – задумчиво протянул Чимин, – А тебе так важен был эмоциональный отклик? Или тебе хотелось диалога? Что ты хотел от меня конкретно?        – Чего угодно: оскорблений, слез, вопросов, – жадно ответил Юнги и снова сменил позу, будто пытаясь привлечь к себе внимание Чимина, по-прежнему смотрящего в потолок, – Ты так яростно огрызался в первую нашу стычку, а потом всегда просто молчал или отвечал так, будто тебе вообще все равно.        – Припоминаю, что даже назвал тебя «долбоебом» тогда, – с первой настоящей улыбкой за сегодня сказал Пак и чуть качнулся на стуле, – И что тебе от этого? Зачем ты хотел это повторить? Вряд ли оскорбления от другого человека, тем более дефектной омежки, это сильно приятно.          Чимин говорил и параллельно гадал, а осознал ли Юнги вообще, что сессия уже началась, и они уже на половине пути к решению проблемы – понятию ее истоков. Пак в своей голове уже прикинул, что Мин жутко жадный до внимания к своей персоне даже будучи тридцатилетним дядькой. А судя по часам на запястье, еще и не самым бедным и несчастным дядькой, занимающим не простой пост офисного клерка. Скорее всего, и подростком он отчаянно нуждался в том, чтобы его заметили, чтобы обратились к нему и проявили какую-нибудь эмоцию, и совершенно неважно, положительную или негативную. Наверняка отсюда и мятные волосы, и временные татуировки на запястьях, и миллион сережек в ушах. Боже, образ Юнги в его памяти становился все менее прозрачным. Еще чуть-чуть, и он вспомнит его голос и все-все сказанные им слова. Отвратительно.          – Не знаю, – ощетинился Мин, но при этом задумчиво уставился на свои начищенные туфли, – Ты первый, кто так открыто полез на рожон, да еще и так ярко. Сразу с оскорблений, с мата. У меня аж дыхание перехватило, я такого не ощущал никогда. Наверное, мне хотелось почувствовать это еще раз, поэтому я не переставал тебя цеплять. Даже когда начал понимать, что веду себя... отвратительно, наверное.          Чимин с трудом удержался от того, чтобы перевести удивленный взгляд на Юнги, отклеив его наконец-то от потолка. Мин прекратил бы откровенничать, заполучив желанное – его внимание. Получается, Юнги прекрасно понимал, что поступает неправильно, выплевывая оскорбления и похабные шуточки в его сторону при первой возможности, но ничего с этим не делал. Больной, травмированный ублюдок, кто же его так вниманием обделил, что он отыгрывался на Паке долгих два года жизни? Хорошо еще, что в университет он поступил не в тот же, что и Тэхён, его ровесник, иначе бы Юнги, забирающий своего друга с занятий, и дальше бы поганил бы ему самооценку.          – Приятно осознавать, что ты понимал ненормотивность своего поведения, – улыбнулся потолку Чимин, – Но мне теперь другое интересно: с чего такая жадность до моего внимания? Тебе что, твоей компании прихлебал было мало? Да и, поправь, если я не прав, с омегами у тебя тоже никогда проблем не было. Конкретно я тебе нахрена сдался?         – В подлинности твоих слов я был уверен. Твои эмоции были настоящими. Мне их хотелось.        – Как интересно, Мин, – хмыкнул Пак и перекрутил карандаш в руках, – А еще от кого-нибудь хотелось такого же?        – От отца, – совершенно без раздумий.         Он в тот же момент опустил голову и столкнулся сначала с победным, а затем с ошарашенным взглядом Юнги, мята совершенно дико взбеленилась, заполняя пространство кабинета плотным слоем. Чимину голову вскружило, все органы поджались к диафрагме и пережали дыхание. Казалось, еще два-три вдоха, и он на восемьдесят процентов будет состоять из феромона альфы, а не из воды. Пак не переменился в лице и позе, не выразил никакой эмоции: ни победы от попадания в яблочко, ни извращенного удовольствия от морозности где-то в глубине легких – он и забыл, что в школьные годы здорово отвлекался от той гадости, что лилась из Мина литрами, методично вдыхая его мяту. Одно время он даже… Твою мать. Об этом определенно следует подумать чуть позже. Юнги же наоборот заерзал на диване, скрестил руки на груди, а потом как-то неловко обнял себя за плечи, то ли закрываясь в защитном жесте, то ли поддерживая себя, то ли вообще желая прикрыться. О, Чимин ни раз видел этот эффект «оголения», когда вскрывались болевые точки, и клиент терялся в ощущении, что в любой момент на них могут нажать. Иногда Пак нажимал – по необходимости, в общем-то.          – Ты-       – Воздержись сейчас от оскорблений, пожалуйста, – перебил Чимин и чуть наклонился вперед, – Нам еще девять раз встречаться, не хотелось бы настолько поганить наше пусть и вынужденное, но общение. Возвращаясь к теме-       – Я не буду с тобой работать, – подорвался с места Юнги, даже не дослушав.        – О, как ты там сказал? Боюсь, ни у кого из нас нет выбора.           Чимин достал наконец-то злосчастную папку с личным делом клиента и резво открыл ее на первой странице, жадно впиваясь в строчки, стараясь выцепить хоть что-нибудь перед тем, как Мин вылетит за дверь в приступе агрессии. Он сам не понял, откуда внутри взялся азарт и желание вляпаться в это дерьмо, но ему отчего-то вдруг захотелось покопаться в мозгах Юнги. Возможно, он и сам мог стать чуточку здоровее и самую малость ближе к душевному покою, если бы понял наконец, что творилось в башке несносного подростка тринадцать лет назад. Возможно, если бы он собственноручно нашел подтверждение тому, что все брошенные в его адрес оскорбления и сальности были безосновательны и нежеланны для обеих сторон, он бы смог отпустить страх перед самим собой и своей жизнью. У Пака все было хорошо, и это было блядской неправдой.          – Мин Юнги, тридцать лет, заместитель директора логистической компании «MinTranS». Директор, я так полагаю… Конечно, Мин Соджун, папе привет, – клацнул зубами Чимин, – Ответственный, исполнительный, бла-бла-бла… ах, вот оно что, «не командный игрок», единоличный, импульсивный. Привлечен к административной ответственности за нанесение увечий легкой степени тяжести подчиненному Чон Чонгуку двадцати шести лет из-за личной неприязни, возникшей на почве…        – Заткнись, – почти рыкнул Юнги.        – Половой принадлежности? – поднял округлившиеся глаза Чимин, – Вот мне даже спрашивать не нужно. И, честно говоря, я сейчас теряюсь между желанием пожать руку этому омеге, что наконец-то набил тебе рожу, и попытками понять, что у тебя за пунктик такой на ненормативное поведение с гендерно-отличными людьми.          Чимин потратил все остатки своих сил, чтобы не отшатнуться от подлетевшего к нему в два шага Юнги. Мята горько забилась в нос, кажется, даже собственный персик пробился сквозь подавители из-за натиска феромона альфы, но хотелось верить, что это лишь наваждение от ёкнувшего под ребрами сердца. Он действительно испугался, но лишь на секунду, а в следующую уже поднялся со своего кресла и отзеркалил позу Мина: упертые в стол с противоположной стороны руки и чуть наклоненная вперед голова. Еще пару сантиметров, и кончики их носов соприкоснулись бы.          – Я сказал тебе заткнуться, – выдохнул Юнги с жаром.        – А я не заткнулся, – спокойно сказал Чимин, не разрывая зрительного контакта, – Возможно, для тебя это новость, но люди не обязаны тебе подчиняться, что бы там в твоей башке не думалось на этот счет, во-первых. Во-вторых, ты, в принципе, не можешь отдавать приказы первому встречному и беситься из-за непослушания, потому что это поведение пятилетнего ребенка, а не тридцатилетнего мужчины. Альфы.        – Я не просил моральной оценки моих действий.        – О, нет, ты тут как раз за этим, – прищурился Чимин и приблизился еще на сантиметр, – И я тебе дам не только ее. Я дам тебе моральную пощечину сейчас: эмоционально отстраненный родитель с завышенными требованиями воспитал в тебе ненависть ко всему, что не вписывается в консервативные взгляды, потому что это – неправильно, это не стыкуется с привычной картиной мира. По итогу ты зубами вгрызаешься во все дефектное, как цепная дрессированная собачонка, чтобы получить такую желанную похвалу от хозяина. Ты просто жалкая псина, Юнги, а не альфа.         Чимин увернулся от летящего в него кулака, а затем одним резким движением прижал Мина щекой – той самой, с родинкой – к столу опущенной на затылок рукой. Второй он надавил на лопатки, чтобы пресечь все попытки вырваться, и победно улыбнулся. Он не был бетой, у него в жизни все было хреново, и порой оба эти факта прорывались сквозь стену лжи и самообмана, и о них узнавали совершенно не те люди. Столкнувшись пару раз с агрессивными подкатами и попытками принудить его, такого маленького и хиленького на вид, к чему-то омерзительному, он записался на курсы самообороны и не прогадал – пригодилось-таки.          – Дыши, Юнги, – спокойно произнес Пак.        – Отпусти меня, иначе-       – Дыши. Просто, блядь, подыши немного.          Он начал шумно втягивать воздух носом, отсчитывая четыре секунды, затем задержал дыхание, считая до семи, а после выдохнул с легким шипением на счет восемь. Юнги брыкался еще два круга, на третий и четвертый смирился, а когда у Чимина уже закружилась голова, он заметил, что Мин повторял за ним, постепенно растекаясь по столу. Пак на пробу ослабил хватку и с облегчением отпустил мужчину, что больше не сопротивлялся и медитативно повторял дыхательную технику, направленную на снижение стресса. Чимин и сам ей часто пользовался перед сном.          – Успокоился?        – Да? – как-то неуверенно протянул Юнги, поднимаясь со стола.        – Отлично. Сядь, пожалуйста, – Чимин дождался, пока его просьба будет исполнена, и сам опустился в свое кресло, – Теперь послушай. У нас действительно нет выбора, нам придется отработать эти сессии, и я бы мог просто проставить тебе галочки и дать рекомендации, но не хочу растерять репутацию, когда ты в очередной раз сорвешься и дашь кому-нибудь в глаз. К тому же, думается мне, ты и сам понимаешь, что у тебя есть проблемы с неконтролируемым гневом, да и моббинг у тебя в коллективе явно процветает с твоей подачи, и это не идет на пользу вашему бизнесу. Согласен?        – Согласен, – буркнул Юнги, – Но этот Чонгук, клянусь тебе, просто довыебывался. То, что он омега тут совершенно ни причем.        – Выясним это в следующий раз, хорошо? Я выслушаю все, что ты будешь готов мне рассказать, – заверил Пак, – Сейчас я хочу попросить тебя о границах. Тебе проще общаться со мной неформально, верно?        – Да. Я буду чувствовать, что все это фарс, если буду обращаться к тебе формально, не думаю, что это благоприятно для терапии.          Чимин где-то внутри себя хмыкнул. Он помнил Юнги взбалмошным, абсолютно непредсказуемым в своих поступках, шумным и ярким – сначала блондинистые, затем мятные волосы, изрисованные запястья и предплечья, большие серьги и кольца, больше напоминающие по размеру кастеты, даже школьная форма на нем всегда была какая-то не такая: то у рубашки закатанные рукава, то на брюках подвороты, то галстуки с принтами, вечно неглаженный и небрежный. Весь он был какой-то кричащий. Сейчас перед ним сидел мужчина в темно-сером свитере крупной вязки, черных широких джинсах и со смешными теплыми тапочками на ногах в тон, в ушах болталось только два тоненьких колечка, а волосы были натуральными, но все же опущенными в удлиненное каре до самых плеч. Только то, что было в голове, никуда не делось, оно росло и крепчало вместе с Мином, а спрятанное за обыденным стилем еще и зверело, время от времени неконтролируемо вылезая наружу. Сейчас Юнги лишь делал вид, что не ищет внимания, но он так отчаянно в нем нуждался, что стоило Чимину заговорить с ним по-человечески, он сделался миленьким щеночком, подставляющимся под поглаживания. Черт, жалости к клиенту только не хватало. Вот почему браться за семью, друзей и знакомых было непрофессионально и возбранялось.          – Хорошо, я услышал тебя, мы можем обращаться друг к другу на «ты», но без фанатизма, прошу. Мы не друзья, по крайней мере пока что, хорошо? – все также спокойно произнес Чимин, – Играть в незнакомцев не будем, не получится, все равно что-то да вылезет, но я все также прошу тебя обойтись без прозвищ из прошлого. И без необходимости, возникшей в процессе терапии, прошу это прошлое не ворошить. Договорились?        – Да, – скомкано ответил Мин и опустил глаза в пол, – Чимин, я бы хотел-       – Нет, не стоит, – прервал Чимин, – Все это сейчас просто от того, что я тебя застал врасплох со своим сеансом, еще и применил силу, которой ты не ожидал. Это неискренне и не от осознания. Сам это чувствуешь, наверное. Подытоживая, мы сейчас с тобой в одной лодке, и как бы мы друг к другу не относились, придется доплыть до конца. Сделаем все, что в наших силах, чтобы это было продуктивно и полезно. Поэтому я прошу тебя запомнить технику дыхания, которой ты сегодня научился – 4-7-8. Как только почувствуешь, что подкатывает желание кого-то оскорбить, кому-то насолить, с кем-то подраться, постарайся о ней вспомнить. И веди дневник, записывай в него свои эмоции за день по схеме: произошедшая ситуация – моя первая реакция – мои мысли – что я сделал – что я мог бы сделать иначе, чтобы не провоцировать конфликт. Этот дневник я попрошу носить с собой на наши встречи. Все понял?        – Да.          Чимин кивнул и сообщил, что время их консультации подошло к концу, они даже немного задержались. Юнги все также сконфуженно попрощался и вышел из кабинета с чуть сгорбленной спиной. Это было только начало, Пак знал, что первичная реакция подавленности рассеется буквально к вечеру, когда альфа перекрутит всю ситуацию в своей голове бесчисленное множество раз. Снова придет агрессия, ненависть, желание защититься и прикрыться, этот откат – неизбежность, которая настигала каждого, кто приходил в терапию, потому что невозможно вытравить выработанную годами реакцию за два часа бесед. Мозг человека в этом плане довольно консервативен, перемен не терпит, формируя временные рефлекторные дуги, отвечающие за непроизвольную реакцию, и некоторые из них довольно устойчивы, приходится действительно потеть в попытках что-то изменить. Самый банальный пример – выключатель. Если он несколько лет был на одной стене, а с ремонтом переехал на другую, человек еще очень долгое время будет тянуться к старому месту, чтобы включить свет в темной комнате. Так и с психикой, если тридцать лет жить со сформированным убеждением, что все у тебя в жизни хорошо, что все правильно, очень тяжело осознать и принять мысль, что твои действия деструктивны. Многие так и не признавались сами себе, что это не «просто такой характер!», а забитая ногами травма или нерешенная проблема, с которой можно работать.          Вообще, Пак очень не любил людей, которые свое дерьмовое поведение оправдывали тяжелым детством или несостоятельными родителями. Он не отрицал, что многие проблемы действительно тянутся из неосознанного периода и, зачастую, за них ответственны отец или мать, иногда – общество, в целом, и человек действительно не виноват в том, что он вырос таким, но вот продолжать носить личину ублюдка дальше по жизни, не смотря на способность к рефлексии, это уже осознанный выбор, за который обвинить как раз-таки можно. Чимин сначала старался никого не винить в том, что он вырос таким: забитым, тихим, скромным, не умеющим отстоять свое мнение, глотающим слезы при малейшем повышении голоса, а потом отчего-то решил, что он всегда был таким, и это просто тип его личности. Когда он прижал Юнги к столу, что-то внутри него всколыхнулось.          Июль 2012, Пусан.          На детской площадке удушливо жарко, капельки пота скатывались по наморщенному в усердии лбу, оставляя серые грязные дорожки – он весь измазался в песке, пока пытался отстроить огромный замок, играя с малышами. Он пришел сюда с Миной, что сейчас сидела в окружении своих подружек на спинках скамейки, поставив ноги на сидение – совершенно некультурно на его взгляд, какая-нибудь аджума точно отвесила бы им всем подзатыльников, если бы вышла сейчас во двор.          Мать выставила их за дверь два час назад, сказав, что они совсем уже затухли в своих комнатах, и им не помешало бы подышать на улице. Как только Пак вывалился из подъезда, а в легкие с жаром влетел перегретый воздух, он решительно не понял, где здесь свежесть, и как вообще тут дышать, но делать было нечего, с мамой спорить не хотелось. Идти ему было некуда, все друзья разъехались в отпуска, да и искать их по привычным местам в такую жару не было никакого желания, поэтому он тупо увязался за сестрой, что только закатила глаза и недовольно цокнула. Чимин ее не понял. Мине на днях стукнуло пятнадцать, и ее как будто подменили, она стала раздражаться на него, фыркать на предложения поиграть или вместе собрать конструктор, закрывалась в своей комнате и подолгу болтала с кем-то по телефону, подаренному на день рождения, мерзко и притворно хихикая. Девчонки – лаконично заключил для себя Пак и закрыл на это глаза. Прям больно нужна ему ее компания.          Он долго сидел на лавочке рядом, слушая разговоры о косметике и каком-то новеньком альфе, что был старше на год их – на два Чимина, получается – и попал к ним в параллель. С их слов, он был просто потрясающе красив и, кажется, метил в школьную баскетбольную команду. Чимину было интересно слушать ровно до того момента, пока одна из подружек Мины не обратила на него свое внимание и не начала трепать за щеки, параллельно умиляясь их пухлости и нежности. Отвратительная мерзость – подумал про себя Пак, фыркнул и, вежливо извинившись, пошел в сторону детской площадки. В песочнице ковырялось два карапуза – хорошенькие мальчишки лет двух-трех, что постоянно норовили стукнуть друг друга лопатками. Их мама сидела на лавочке неподалеку под зонтиком и уже почти засыпала, вероятно, разморенная жарой. Чимин всегда был воспитанным и вежливым, поэтому он сначала подошел к ней.          – Агасси, простите, – тихо сказал Чимин, чтобы не напугать, – Это ваши детки в песочнице?        – Да, – пытаясь проснуться, – Это мои близнецы, они что-то натворили? Простите, бога ради.        – Нет-нет, я просто хотел спросить, могу я с ними поиграть? – замахал руками Пак.        – А, – немного растерянно ответила девушка и оглядела его с ног до головы, а потом улыбнулась, – Конечно, я не против. Молодец, что спросил разрешение, твои родители хорошо тебя воспитали.          Чимин улыбнулся. Он привык к постоянной оценке со стороны: внешность, поведение, манеры, речь – буквально каждый признак рассматривался в их обществе под лупой, нельзя было ударить в грязь лицом и опозорить себя и свою семью – так папа всегда говорил, поучая его вечерами после работы. Паку это не сильно нравилось, ему хотелось хотя бы иногда быть шумным, громким и цветным – неудобным, но так было нельзя. Внутри зрел протест, который он еще не мог осознать и прощупать, но который уже готов был в скором времени вырваться наружу, впрочем, задумывался он об этом не часто. Он скинул свои сандалии и забрался в песочницу к детям, что синхронно подняли свои головешки в панамках, разглядывая его огромными карими глазищами. Чертовски похожи!          Вероятно, мальчишкам он пришелся по душе, они поделились с ним лопаткой и ведерком, с каким-то умильным интересом наблюдая за тем, что он собирается делать. Пак их решительно не понимал, они еще лепетали на детско-тарабарском, но это было довольно потешно и забавно, поэтому он начал подражать их языку, чем вызывал хихиканье и даже заливистый хохот. Чимин так увлекся своим строительством, что не заметил, как к ним приблизился еще один мальчишка, чуть старше его самого, с горчящим запахом кофе – иногда, когда мама опаздывала на работу, у них на кухне пахло примерно также. Паку не понравился этот альфа с первого взгляда.          – Ты умственно отсталый? – спросил вдруг мальчик, и его голос просел на последнем слове.        – А у тебя язык растет из задницы? – поднявшись на ноги и отойдя от детей, нахмурился Чимин.        – Что?        – Нет? Тогда почему у тебя изо рта такое дерьмо льется? – почти прошипел он, но довольно тихо, чтобы близнецы не нахватались дурных словечек, – Что за вопрос тупой?        – Просто, – растерялся вдруг пацан, – Ты выглядишь взрослым, а играешь в песочнице с детьми.          Чимин закатил глаза. Он всегда мог вежливо – и не очень – отвадить человека, если тот был ему неприятен. Мина была очень острой на язык, а он впитывал все ее слова, как губка, запоминая самые смешные и дерзкие, по его мнению, фразочки. Вообще, наличие старшей сестры здорово добавляло ему в ментальном развитии, он всегда за ней тянулся и пытался подражать, даже если толком не понимал, что он делает. Сам по себе он тоже глупым не был, много читал и хорошо учился, поэтому решительно осуждал подобное быдло, позволяющее себе так разговаривать с незнакомыми людьми. И что, что он младше? С ним так нельзя!          – А у нас что, законом запрещено песочницей пользоваться после трех лет? – спросил он и сложил руки на груди.        – Ну, нет, – почесал затылок парень и огляделся будто бы в поисках поддержки.        – Вот и не вижу проблемы, – заключил Чимин, возвращаясь в песочницу, – Так что либо присоединяйся, либо проваливай.          Июнь 2026, Сеул.          Пак постукивал карандашом по столу, прокручивая воспоминание из детства в голове еще раз, и еще раз, и еще раз, словно заезженную пластинку. Он не был серым и скучным, всегда мог за себя постоять, но чаще только словесно, в драках он постоянно огребал, поэтому старался в них не ввязываться – силенок ему все же не доставало. Сейчас Чимин понимал, что это природное, мальчишки-альфы всегда были априори сильнее него, но тогда это только подстегивало его упражняться и совершенствоваться в осаждении оппонента колкими и меткими фразочками, не скупясь на искрометность, чтобы до рукоприкладства не доходило в принципе. Он задумался над тем, что внутри него щелкнул какой-то рубильник ровно после первой течки и встречи с Юнги. Ему больше не хотелось выделяться, не хотелось приковывать к себе взгляды, которых и так было чрезмерно много по его тогдашнему мнению, не хотелось никому и ничего доказывать.          Придя домой в тот день, тринадцать лет назад, он еще долго повторял про себя «дефектный» голосом Мина. Сначала сидя на кровати, потом стоя у зеркала, потом смотря в окно. Дефектный-дефектный-дефектный. К ночи это слово будто клеймом отпечаталось где-то в его сознании, и он даже не сомневался в правильности этого понятия в отношении него. Каким еще мог быть мальчишка-омега с сочным запахом персика, умудрившийся бестолково и наивно засмотреться на, как оказалось, самого отвратительного альфу во всей школе? Чимин прекрасно помнил, как в один из дней в начале учебного года он стоял рядом с Миной в столовой, не успев еще обзавестись здесь друзьями, и что-то обсуждал с ее одноклассницами, но те вдруг притихли и совершенно смущенно уставились в одну точку, разом превращаясь в недееспособных существ с горящими глазками, феромоны тех, кто созрел, окутали его с ног до головы – Пак отличил розу, клубнику и карамель. Он проследовал взглядом туда, куда они смотрели, и ткнулся прямиком в невысокого парня в красной форме их баскетбольной команды со взмокшими блондинистыми волосами и оранжевым мячом, зажатым между телом и рукой.          «Твою мать» – первое и, наверное, последнее, что он подумал, наконец-то увидев этого хваленого Мин Юнги в живую. В тот момент ему показалось, что это любовь с первого взгляда, а потом он несколько месяцев себя поедом сжирал за мысль о том, что ему мог понравиться альфа. Какого черта? Он сам альфа. Ну, технически еще не был им, гона еще не было и запах не раскрылся, но это все было на пороге. И вот эта странная то ли симпатия, то ли восхищение, просто выбили его из привычной колеи.          Чимин невесело улыбнулся и вновь откинулся на спинку стула, что жалобно скрипнула под его весом и напором. Выбеленный потолок кабинета, ставший ему сегодня лучшим другом, казалось, смотрел на него с осуждением. Как бы не старался он вычеркнуть этот период из своей жизни, как бы не жмурился и пыжился, пытаясь уснуть долгими ночами, как бы не забивал свою голову всеми нудными и взрослыми делами, он все равно хранил все эти воспоминания о двух самых ужасных и самых прекрасных одновременно школьных годах. Он действительно не вспоминал о Юнги, потому что тупо запретил себе. Он взаправду не был на него обижен, потому что очень долго был в него влюблен, и даже такое извращенное внимание где-то глубоко в душе совершенно паскудно радовало вопреки голосу разума. Это не было стокгольмским синдромом, как бы он не хотел себя оправдать и обелить, Мин понравился ему еще до всех нападок, и это не было чем-то плохим или зазорным, тот был красивым альфой и довольно умным и способным мальчишкой, а Чимин оказался омегой. Наверное, не будь Юнги таких взглядов тогда, они могли бы… Паку захотелось откусить себе кусочек мозга, чтобы поменьше думать о подобных вещах.          Итог был один: Чимин поверил всем словам Мина о себе, потому что еще до начала травли бережно вынашивал к нему теплые и нежные чувства. Назвать это любовью было бы громко, но влюбленность – да. Подростковая, бестолковая, зачастую очень неудачная и данная просто для опыта. У Пака опыт получился очень травматичным, слышать все эти «дефектный», «глупая омежка», «фруктик бракованный» было… больно. Наверное, нет такого слова, чтобы описать ту гамму чувств, что в нем все это вызывало, но обидно и неприятно было совершенно точно.          После всего этого Чимин думал, что он Юнги ненавидит. Ну, невозможно было продолжать смотреть глазами-сердечками на человека, который прилюдно тебя поддевал каждый раз, как видел, а видел он, как назло, часто, будто специально выискивал. Даже не смотря на милую родинку, на носик-кнопку, на эти мягкие розовые губы, на приятную и терпкую мяту, думал, что ненавидит. Черт, как же сильно он был влюблен. И понял это только в тот момент, когда Юнги выпустился из старшей школы. Чимину показалось, что он выдохнул наконец-то свободно, но затем увидел Мина спустя некоторое время тишины, когда тот пришел за Тэхёном, и что-то внутри с треском обрушилось ему прямо на голову. Мин был прав во всем – он совершенно точно дефектный, потому что он, блядь, скучал. Паку в тот день хотелось удавиться.          Впрочем, как и сейчас. Нет, никаких забытых и теплых чувств в нем не всколыхнулось, все, что он испытал при виде Мина – липкий ужас от того, что все воспоминания, подобно тараканам при включении света, разбежались в его сознании, путая и кружа ему голову. Ему просто очень сладко жилось в красивой выдуманной картинке, где жизнь у него замечательная, небо голубое и люди вокруг добры к нему и прекрасны. Прислушавшись к себе, Чимин с облегчением обнаружил – все, что ассоциировалось с фигурой Юнги в его сознании, было лишь легким раздражением из-за того, что тот так бесцеремонно ворвался в его душу, бередя давно похороненные вопросы к самому себе. А еще хотелось удавиться от того, что его ожидала двойная работа, за половину из которой ему просто не заплатят. Да, суд направит ему премию за Юнги после всех десяти сеансов, а вот помощь самому себе, что точно понадобится после этих встреч, ему никто не покроет.          Чимин уронил голову на стол. Его ждут увлекательнейшие два с половиной месяца.