Изморозь в лёгких

Леви выглядит чудовищно слабее, чем она его помнит. Совсем бледное, истощенное лицо, искалеченное опостылевшей бесконечной болью, на секунду становится светлее, стоит ей войти в отвратительно белую больничную палату, но тут же гаснет. – Ты? – хриплый звук разрезает звенящую тишину, но быстро растворяется в сгустившемся воздухе. Она резко выдыхает, старательно собирая рассыпавшийся в долю секунды разум по кусочкам. – Я, – как глупо. Он усмехается, едва заметно морщась от ставших привычными болезненных волн, что заполняют всю его грудную клетку снова и снова. Давно переставшее подчиняться ему свистящее дыхание отчаянно учащается, и он чувствует неконтролируемый спазм в глотке. Леви пытается ответить хоть что–то, ядовито, несдержанно, – как тогда, – но всё, что он понимает, прежде чем зайтись неистовым кашлем, разбрызгивая в тыльную сторону собственной ладони темно–бордовую кровь: он сам отравлен именно этим ядом. – Не подходи, – почти зловеще шепчет Леви, прилагая нечеловеческие усилия выдавить из себя эти звуки в коротких передышках между новым и новым приступом. Микаса сжимает побелевшими пальцами историю болезни, и бумага жалобно потрескивает. На мгновение ей кажется, что она снова послушается и снова оставит его, когда он требует. Секунда колебания – и несколько лет врачебной практики не оставляют ей и шанса стоять и смотреть. Она в два широких шага оказывается возле ветхого, местами облупившегося, посеревшего от времени окна и широко распахивает его. Теплый майский воздух врывается внутрь, и Леви наконец может сделать пусть не глубокий, но вдох. Микаса рывком подхватывает ужасающе легкое тело мужчины и приводит его в вертикальное положение, помогая облокотиться на изголовье больничной койки. Его пальцы сжимают воротник ее белоснежного халата. Он снова оставляет на ней свои следы, теперь – на одежде, и теперь – кровавые. Она дожидается, пока он сможет глотнуть побольше кислорода, и затянутые мутной дымкой глаза немного прояснятся. – Давно? – спрашивает Микаса, а он не переспрашивает. Только опять ухмыляется, стирая с губ кровь и оставляя ее на застиранном больничном белье. – Давно, – легко соглашается, с видимым усилием проталкивая слова сквозь горло. Микаса злится. – Если б знал, что здесь ты, пришёл бы раньше. – Молчи! – вскрикивает она, едва завидев, что его речь снова провоцирует приступ. Чужая кровь брызгает на ее лицо, прежде чем он успевает закрыться. – Микаса… – разряд в двести двадцать пущен по ее позвоночнику, и кажется, что волосы встали дыбом от надломленности интонации. Только он мог произносить ее имя так… Но сейчас буквы тонут в удушье, и Микасе хочется выцарапать это имя из своего нутра. Слишком дорого он платит за возможность позвать её. Она аккуратно отстраняется. Могла ли она еще полчаса назад думать, что почти затянувшаяся дыра в груди вскроется за какую-то секунду, стоит ей взять в руки слишком-неправильно-мерзкую историю болезни с его именем на обложке. Леви Аккерман. Тридцать восемь лет. Карциноидная опухоль легкого. Каждый шаг в палату отдавался в ушах молитвой, что как только она откроет дверь, это будет кто угодно, только не он. Только не он. – Как скоро я умру? – но в ослабшем голосе слышится такая привычная, – словно не было никаких десяти лет не-вместе, – издёвка, что Микасе кажется жизненно необходимым отвесить ему подзатыльник. Но вместе этого она лишь устало вздыхает. – Мы проведем полное обследование, но по предварительным данным твое заболевание поддаётся лечению, – отвечает уклончиво, сама не сознавая до конца, врёт ли. Получает в ответ сдержанный кивок и отворачивается. Она понимает, что молчание затягивается. Не знает, о чем он думает, и о чем думать ей. Они не виделись почти десять лет. Слишком чужие, чтобы стоять ближе вытянутой руки. Чужие… Микаса хмурится, силясь вспомнить, когда она перестала цепляться своим воспаленным сознанием за крохи его расплывчатого образа, ускользающего из-под ее закрытых век с каждым днем все дальше. Год, два назад? И вспоминал ли он ее хоть один день из множества трех тысяч шестьсот пятидесяти таких же? – Замужем? – слишком деловито осведомляется Леви, и она поворачивается обратно, чтобы впиться взглядом в его пронизанные грязно-серой изморозью глаза. – Нет, – вторя ему, будничным тоном отвечает Микаса, надежно запирая внутри вскипевшее в момент сердце. Оно помнит. Оно не забывало. Ей кажется, что изморозь подтаяла, но он молчит. Молчит. И молчит. Она не хочет, чтобы он разговаривал, не хочет, чтобы стало хуже. Хочет научиться читать мысли и понять, что значит этот немигающий, но почему-то мерцающий взгляд. Но молчать дальше становится все болезненнее, и Микаса уже думает уйти, сбежать, далеко, неважно. – Так и не смог без тебя, – ее порыв разорван в клочья, и пульс стучит где-то в горле. Рукой она ощущает прикосновение грубой жесткой кожи, холодной, но живой. Леви касается ее ладони лишь кончиками пальцев, но и это движение даётся ему почти с трудом. Поднять и вытянуть руку – задачка не для немощного больного. Тень ухмылки собственным мыслям горчит на его губах. Он старательно сжимает пальцы, касается её ещё и ещё, пока не чувствует тёплый ответ, и внутренности проваливаются в преисподнюю, в самое пекло. Она повторяет его движения, оглаживает тыльную сторону ладони и садится рядом, преступно близко. Старые пружины потрепанной кровати жалобно стонут, прогибаясь под тяжестью двух лёгких тел. Микасе страшно смотреть на него. Леви любуется ею. – Не хотел, чтобы приближалась, – попытка оправдаться проваливается, стоит ему снова обжечься о её строгий взор, которым она припечатывает его к изголовью. – Но не могу. Она замечает, как снова начинает вздыматься его грудь, резко мотает головой и прикрывает ладонью его губы. Она не может смотреть на приступы его кашля. – Молчи, молчи, – почти исступленно шепчет она, по-детски зажмурившись. Врач – она, но помощь сейчас требуется ей. Он не сопротивляется, только буравит ее взглядом и усиленно сдерживается, вдыхая через нос столько, сколько могут уместить его покалеченные лёгкие. Его ладонь перемещается на её вторую, ту, что у лица, и с большим усилием он отрывает ее от своих губ. – Мне лучше, – сипло, но приступ отступает, и она слегка расслабляется. – Скучал. Короткое слово выбивает из Микасы остатки способности трезво мыслить. Скучал. – Я тоже, – совсем тихо, страшась признаться и самой себе, но в душе почему-то легко. Может, потому что видит едва заметную улыбку напротив. Прикосновение к собственным губам не ощущается ею как что-то неправильное. Она позволяет ему опереться на себя и прикрывает глаза, касаясь в ответ. Невесомо, незаметно, горькосладко. – Леви… – выдыхает она и тут же чувствует, как оказывается прижата к чужому телу с невесть откуда взявшейся силой. В ее волосы зарывается его рука, а сам он чуть приоткрывает губы. Металлический привкус тут же касается языка Микасы, и ей почти физически больно от осознания. Она следует за ним и углубляет поцелуй, ощущая вкус крови всё ярче. В голове мелькают сотни, тысячи мыслей, перебиваясь, путаясь и заставляя вцепиться в его предплечье. Не отпустить, не дать уйти снова ­– звенит внутри черепа. Спасти. Воздух в его лёгких заканчивается, и он отстраняется, упрямо стараясь сделать вдох. Микаса чувствует, как увлажнились ее глаза. Майский ветер, сквозящий из открытой настежь ставни, перестаёт ласково оглаживать её теплом, и по телу пробегает дрожь. – Мы справимся с этим, я справлюсь, – шепчет он и откидывается затылком к стене, прикрывая глаза. – Я больше не уйду от тебя. Она понимает, как жалко это звучит, но свирепо верит, верит его словам. Она тоже справится. История болезни подрагивает в сжатых пальцах, но сейчас она готова поставить мир на колени, лишь бы растворить въевшиеся в нее чернила с предательски выжженным диагнозом.