Сто фотографий Феликса

      Самолёт сел рано утром. Ещё было серо, и в воздухе висела та влажная, прохладная тяжесть, что остаётся после ночи. В терминале всё происходило так, как бывает всегда с теми, кто привык быть на виду: отряд людей — менеджеры, ассистенты — выстраивали коридор, фанаты начали собираться за ограждением, вытягивали штативы, телефоны поднимали в небо. Воздух был заполнен одновременно и волнением, и выстраданной спокойностью.       Менеджер Сонмин провёл меня через первую линию ограждений. Он держал голову опущенной немного вниз, маска прикрывала рот, но глаза не могли скрыть усталости и, одновременно, привычной бдительности. Фотокамеры вспыхивали, фанаты скандировали, кто-то кричал моё имя, кто-то бросал цветы, маленькие подарки. Менеджер говорил быстро, по-деловому: короткие указания, убеждения, "да-да, пройдем, всё хорошо". — Как отдохнул? — спросил менеджер, как только мы сели в машину и дверь почти захлопнулась.       Я не сразу ответил. Сначала я только снял маску на секунду, вдохнул — тяжёлый корейский воздух, запах кофе и транспортного узла. — Нормально, — сказал я наконец тихо. — Пары дней передышки достаточно было. — Фотосессия как? — Сонмин попытался расшевелить разговор, задавая вопросы на виду у камер, но голос был мягким, чтобы не разрушить хрупкую тишину между нами. — Хорошо, — коротко.       И я не добавил деталей, о тех мыслительных петлях, которые вели меня в Париже. Про Хёнджина, про утренний чай, про картину — ничего. Моё лицо на мгновение расслабилось, как у человека, который не хочет тащить за собой частную новизну в публичный шум.       Менеджер кивнул, словно проверяя что-то в уме, и сказал более громко, почти репрезентативно: — Слушай, у нас месяц будет сумасшедший — камбек назначен на август. Сейчас июль, подготовка в самом разгаре. Режим плотный: запись, репетиции, интервью, реклама.       В машине повисла деловая тишина. Я сжимал в руке телефон, коротко посмотрел в окно, потом опустил глаза. — Понял, — ответил я. Голос был ровный, но в нём слышалась эта тающая тонкая тоска — как будто сейчас кладу в шкаф что-то ценное и закрываю дверцу.       Мы поехали к моему дому. Менеджер снова аккуратно проконсультировал: "Дадим тебе время, но с завтрашнего дня начнутся съёмки и тренировки". Он говорил спокойно, структурированно, как врач, прописывающий график. Я кивнул.       Дома я вошёл в привычный мне мир: сумки, одежда, какие-то открытки на столе. Я вздохнул глубоко, положил сумки на пол, прислонился к двери и на несколько минут просто стоял, закрыв глаза — как будто слушал тишину.       Потом — душ, кофе, легкий сон. В комнате было тепло. Через пару часов я сел за стол, открыл телефон и написал Хёнджину. Сообщение было простым, без украшений: — Прилетел. Дали пару часов отдохнуть. Скоро начнётся подготовка — буду занят. Хотел просто сказать.       Я увидел, как Хёнджин сразу прочитал это сообщение. Потом написал ответ. Тёплый и спокойный, и в нём не было упрёка: — Рад, что ты дома. Пиши, когда найдёшь минутку.       Мы писали ещё — сообщения выглядели как маленькая ниточка, которая тянется между двумя городами: фото чашки, пара шуток, одно и то же "ты там?". Это были короткие, интимные обмены — такие, которые делают двух людей ближе.

***

      Июль словно растянулся полосой нот: в начале месяца переписка была тёплой, насыщенной — вечером я писал ему о съёмках, о том, как мне надоело видеть один и тот же свет в гримёрке; однажды прислал фотографию, на которой я стою у окна, а за стеклом — шумный Сеул. Хёнджин отвечал подробностями о доме, смелее шутил; иногда выдумывал мини-истории про картину, будто она сама пошла гулять.       Но с каждой неделей мой график становился всё плотнее. Репетиции, съёмки клипа, записываемая партия, ночные правки — всё это стало прерывать поток сообщений. Сначала появлялись короткие "через час напишу", "надо бежать", которые раньше выглядели как обещание. Но затем превращались в короткие строки: "извини, не сейчас", "занят", "утром".       Хёнджин отвечал мне, писал короткие поддерживающие фразы, отправлял фотографии работы в мастерской, присылал бессмысленные гифки, которые, как он надеялся, заставят меня улыбнуться в самый напряжённый момент.       Это было спокойно и немного горько: мы по-прежнему были рядом, но больше не могли быть рядом столько, сколько хотелось. 06:00. Утро. Комната       Утро началось ещё до того, как я успел проснуться по-настоящему. Будильник разбудил меня и я автоматически потянулся к телефону. Экран мигнул светом — там уже горела куча уведомлений. Но первым я заметил одно: "Как дела?" от Хёнджина. Прислано в 05:36.       Я хотел открыть и ответить, но рядом раздался голос менеджера: — Феликс-а, ты готов? Через двадцать минут выезжаем.       Я машинально отложил телефон. "Потом", — сказал себе. Но это "потом" я знал слишком хорошо. 06:49. Машина       В машине я задремал, уткнувшись лбом в стекло. За окном проносился Сеул, ещё сонный, с закрытыми витринами и запахом свежего хлеба от редких булочных. Телефон в руке чуть нагревался — там вибрировали новые сообщения, чаты группы, уведомления от компании. Но я так и не разблокировал его. 07:00. Студия звукозаписи       В студии нас встретил звук — ритм, который гоняли по кругу уже третий день. Сначала я вошёл в вокальную будку. Голос режиссёра доносился за стеклом: — Ещё раз. Выше. Чище.       Я пел снова и снова, пока нёбо не пересохло, пока голос не начал звучать натянуто. 11:39. Репитиционная       Хореограф стучал ладонью по такту: — Феликс, здесь резче, здесь выше ногу. Снова!       Пот лился с висков, футболка прилипала к спине, но я продолжал. В голове всё сжималось в одну мысль: "идеально". Нужно ещё, нужно лучше. 13:14. Обед       Мы обедали прямо на бегу. Коробки с рисом и курицей, пластиковые палочки. Я ел, не чувствуя вкуса, и в этот момент снова вспомнил: "Как дела?". Потянулся к телефону, уже почти набрал ответ, но менеджер Сонмин хлопнул меня по плечу: — Поехали, нас ждут на съёмочной площадке.       Я выключил экран. "После съёмки", — опять пообещал я себе. 16:25. Съёмочная площадка       Яркие лампы, жар от софитов, гримёр поправляет макияж каждые десять минут. Стоять на месте, улыбаться, двигаться, снова и снова. Сцена повторялась десятки раз. Я терял ощущение времени, только слышал счёт: "Три, четыре!".       В перерыве сел в угол. Взял телефон, наконец открыл экран. Сообщение Хёнджина всё ещё было там, единственное непрочитанное сверху. Сердце сжалось: прошло уже больше девяти часов. Я хотел написать хоть что-то: "Занят, позже отвечу", но режиссёр окликнул: — Ли Феликс, готовься, твоя сцена!       Я снова положил телефон. 20:48       Вечером мы снова поехали в студию звукозаписи. Там нужно было дописать пару строк, наложить бэк-вокал. Я сидел у микрофона с наушниками, голос садился, но я продолжал, пока не сказали: — Отлично, можно.       Я устало снял наушники, и впервые за день позволил себе вдохнуть глубже. Телефон снова вибрировал в кармане. Я достал его, посмотрел на экран. Там было уже новое сообщение в группе и... всё то же "Как дела?" сверху. Уже вечер. Я опустил голову. В груди стало тяжело от того, что даже на простое "хорошо" у меня не хватило времени. 00:03. Дом       Я едва добрался до кровати, даже не стал ужинать. В темноте экран светился в руках. Я снова открыл сообщение и уже собирался ответить, но пальцы дрожали от усталости. Слова расплывались. Я положил телефон на тумбочку. "Завтра утром", — в который раз пообещал я себе.       И уснул, даже не выключив свет.