Сто фотографий Феликса

      Вечер уже успел стать тихим, почти ленивым. Но вдруг я услышал звонок в дверь. Я помедлил пару секунд, пытаясь понять, кто это может быть. Вечер был поздний, я никого не ждал. Открыв дверь, я будто наткнулся на картину в реальности. Феликс. Стоял прямо передо мной, в длинном тёмном пальто. Щёки слегка розовые — то ли от прохладного воздуха, то ли от чего-то ещё. — Феликс?.. — выдохнул я.       Он чуть смущённо улыбнулся: — Я… хотел увидеть картину. — он на секунду отвёл взгляд, потом снова посмотрел на меня. — И тебя тоже.       У меня в груди стало странно тепло. Я сделал шаг в сторону, пропуская его внутрь. — Проходи.       Он снял пальто и прошёл в гостиную. В комнате стоял мягкий жёлтый свет, и его волосы в нём казались ещё теплее по оттенку, а глаза чуть темнее. Феликс устроился на диване чуть ближе к краю, так, чтобы между ним и картиной не было ничего лишнего — ни чашки, ни стола, ни даже тени. Он сидел прямо, локти слегка опирались на колени, пальцы переплетены. Казалось, что он боится нарушить этот момент, даже лишним движением.       Сначала его взгляд задержался на глазах. Он долго смотрел в ту точку, где я среди хаоса красок и кистей пытался передать то, что видел в нём сам. Не просто цвет, не просто форму, а то ощущение, когда ты смотришь на человека и понимаешь, что именно этот взгляд тебе запомнится навсегда.       Феликс чуть прищурился, будто пытался рассмотреть каждый мазок, понять, как я смешал цвета, чтобы получился именно такой оттенок. Не чисто карий, не янтарный, а что-то между.       Потом его глаза скользнули к линии скул. Он немного наклонил голову влево, словно проверял, как меняется восприятие, если смотреть под другим углом. Его губы чуть тронула улыбка — та тихая, невольная, что появляется, когда узнаёшь себя, но видишь себя чужими глазами.       Дальше он посмотрел на тень под подбородком — там, где я оставил мягкий полутон, чтобы портрет не казался застывшим. Я видел, как он задумался: будто этот кусочек холста зацепил его чем-то личным, о чём он даже мне не сказал бы.       Его взгляд вернулся наверх, снова к глазам, и в этот момент он будто перестал анализировать картину. Он просто смотрел. Тихо, сосредоточенно, с лёгкой грустью и каким-то странным теплом одновременно.       Я поймал себя на том, что всё это время смотрел на него, а не на портрет. Следил за тем, как чуть напрягаются мышцы у переносицы, как уголки губ еле заметно дрожат, как зрачки расширяются, когда он вглядывается в детали.       В какой-то момент он глубоко вздохнул и откинулся на спинку дивана, но не сводил глаз с картины. — Так вот, как ты меня видишь, — произнёс он тихо, почти шёпотом. — Такой… живой.       Я хотел что-то ответить, но не нашёл слов. Потому что, кажется, в этот момент он говорил не только про портрет.       Я почувствовал, как в горле стало сухо, и решил нарушить молчание: — Чаю?       Он оторвал взгляд от картины и кивнул. — С удовольствием.       На кухне я выбрал чёрный чай с бергамотом, вскипятил воду, заварил его в двух глубоких чашках. Рядом на полке увидел коробочку шоколадных конфет с тёмным шоколадом и ореховой начинкой. Решил, что будет кстати.       Вернувшись, я поставил чашки на низкий столик рядом с диваном. Конфеты положил рядом. Феликс снова сидел в той же позе, взгляд по-прежнему был прикован к портрету. Он взял чашку, вдохнул аромат чая, и тут заметил коробку. — А это что? — его голос был чуть тише, чем обычно. — Конфеты. Родители иногда присылают мне еду из Кореи. Ну и сладости тоже. Эти… мои любимые.       Он посмотрел на них, потом на меня, чуть улыбнувшись. — Мне они тоже нравятся.       Мы сидели, медленно потягивая чай, и время будто растянулось. Он рассказывал что-то о том, как провёл день, а я слушал, иногда отвечал, иногда просто смотрел, как мягкий свет падает на его лицо. В такие моменты даже паузы кажутся наполненными.       Позже он посмотрел на часы, тихо вздохнул и сказал: — Мне пора.       Он поднялся, накинул пальто, и мы вышли в коридор. На пороге он задержался, посмотрел на меня чуть дольше обычного. — Спасибо за чай… и за картину. — Спасибо, что пришёл.       Когда дверь за ним закрылась, в доме стало как-то слишком тихо. Я обернулся — картина всё так же висела на стене, но казалось, что в комнате всё ещё есть его присутствие.

***

      Эти дни будто текли быстрее, чем я успевал их ловить. Каждый вечер мы с Феликсом находили время для маленьких встреч, словно боялись, что потом их будет не вернуть.       Мы сидели в маленьком кафе на углу, где столики выходили прямо на брусчатую улицу. Утро было прохладным, солнце играло бликами на чашках. Феликс, в своей привычной кепке и светлой толстовке, кутался в неё так, будто это плед. Я смотрел, как он крутит ложку в чашке, как задумчиво смотрит на людей, проходящих мимо. — Париж слишком шумный, да? — спросил я, когда он в очередной раз поднял глаза на толпу. — Нет, — он усмехнулся. — Просто думаю… как всё быстро пролетает. Ещё недавно я только прилетел, а теперь уже скоро обратно.       Его голос был лёгким, но я чувствовал — за этими словами скрывалась тяжесть. Я сделал вид, что не заметил, только кивнул и пригубил кофе.

***

      Ветер шевелил воду, унося отражения фонарей. Мы шли медленно, рядом, иногда плечом к плечу. Феликс остановился, облокотился о перила и посмотрел на реку. — Красиво, да? — сказал он. — Очень, — кивнул я, но смотрел не на реку.       Он повернулся, поймал мой взгляд и чуть смутился, будто хотел что-то сказать, но передумал. — Интересно, сколько ещё у меня будет таких вечеров? — пробормотал он, больше себе, чем мне.       Я сжал перила рядом с ним, чтобы руки не дрожали. Не ответил.

***

      Мы ели рамен прямо на диване, смеясь, когда лапша упрямо падала обратно в бульон. Он рассказывал о съёмках, о том, как стилист спорил с визажистом, а я слушал и ловил каждое его движение.       Ничего особенного. Но именно эта простота была самой драгоценной. Я сидел рядом и думал: он даже не догадывается, что скоро мы снова окажемся в одном городе. Что Париж — не точка.       Я хранил это молчание, как секрет.

***

      Будильник прозвенел, но я будто не услышал. Слишком тяжёлый сон, слишком поздно лёг, слишком много думал. Когда, наконец, глаза открылись и я посмотрел на экран телефона, сердце ухнуло вниз.       05:47       Самолёт Феликса вылетал чуть больше, чем через час. Я вскочил. Натянул первую попавшуюся одежду. Телефон, ключи, кошелёк — всё в спешке. Улица встретила меня холодным предрассветным воздухом. Машины почти не ходили, такси пришлось ловить наугад. В салоне я сидел, сжимая колени ладонями, и думал только об одном: "Успеть. Успеть. Он ведь будет ждать".       Аэропорт раскрылся передо мной огромными стеклянными окнами. Я выскочил из машины, почти бегом влетел внутрь. В груди колотилось сердце, дыхание сбивалось. И вот — зона ожидания. Толпа людей, чемоданы, объявления на французском и английском. Я оглядывался, пока не увидел его. Феликс стоял у выхода на посадку, сумка через плечо, паспорт в руках. Лицо сосредоточенное, но слишком тихое. Я сразу понял — он ждал меня. Ждал до последнего.       И вот момент, когда он, с тяжёлым вздохом, опустил взгляд и медленно направился к коридору на посадку: — Феликс! — выкрикнул я, даже не думая. Голос сорвался.       Он обернулся. Я стоял, запыхавшийся, с мокрыми от бега волосами, ладонью упираясь в бедро, чтобы отдышаться. Его глаза расширились — сначала удивление, потом что-то вроде облегчения. Он замер, и на мгновение показалось, что все вокруг исчезли. Только он и я.       Я шагнул ближе. — Прости… чуть не проспал, — выдохнул я. — Но я не мог не прийти.       Он улыбнулся той мягкой улыбкой, в которой было и счастье, и грусть. — Спасибо, что успел. Я думал, ты не придёшь.       Я хотел сказать что-то больше, но слова застряли. В горле стоял ком. В груди появилась боль от того, что нужно отпускать. Я поднял руку и легко коснулся его плеча. — Хорошего полёта. Увидимся. — Увидимся, — повторил он тихо, и этот звук будто навсегда остался во мне.       Феликс развернулся и пошёл по коридору. Я стоял, пока его фигура не исчезла за дверью. Потом поднялся выше, к окнам, и смотрел, как самолёт медленно выруливает на взлётную полосу. Двигатели загудели, и сердце сжалось.       Когда он взмыл в небо, я следил за ним глазами. Белая птица, которая уносила его прочь. Секунда, две, пять. Самолёт становился всё меньше, пока не исчез. И только тогда я позволил себе опустить взгляд и отойти от окна. В груди — пустота. Но тёплая. Потому что я успел.