Сто фотографий Феликса

      Вторник и среда пролетели незаметно — дни тянулись спокойно и однообразно, без каких-либо ярких событий. В четверг я встретился с Феликсом и продолжил работать над его портретом. В этот раз мы почти не разговаривали: только короткое приветствие в начале и такое же лаконичное прощание в конце. Всё остальное время я был полностью сосредоточен на рисовании.       В пятницу же мы в последний раз перед его отъездом встретились в университетской мастерской. Всё началось, как обычно: я встретил его у входа, поздоровался, проводил внутрь, и мы продолжили работу.       Наконец, закончив рисовать, я положил кисточку и посмотрел на готовый портрет парня, стоявшего передо мной. Я спокойно произнёс: — Готово.       Феликс заинтересованно подошёл к мольберту. Его взгляд скользнул по холсту — и вдруг застыл. Он моргнул, словно не веря своим глазам. — Вау… — только и выдохнул он, делая ещё шаг ближе.       Феликс провёл пальцами в воздухе, как будто хотел коснуться портрета, но вовремя остановился. — Это невероятно, Хёнджин, — сказал он наконец, глядя на меня с какой-то новой, почти детской искренностью. — Ты... ты правда списал это с меня?       Я чуть кивнул, отворачиваясь, чтобы скрыть, как краска мгновенно бросилась мне в щёки. — Ну, ты сам видел, — пробормотал я. — Просто рисовал то, что перед глазами.       Феликс тихо рассмеялся, всё ещё не отводя взгляда от портрета. — Если бы я не знал, что это я, подумал бы, что это кто-то... другой. Как будто ты увидел меня лучше, чем я сам.       В его голосе звучала такая неподдельная благодарность, что я на мгновение забыл, что вообще хотел ответить.       Он снова повернулся ко мне, и его улыбка стала чуть мягче: — Спасибо тебе, правда. — Это тебе спасибо, что согласился помочь мне.       Феликс ещё немного постоял перед картиной, словно запоминая её, а потом медленно повернулся ко мне. В его глазах промелькнула лёгкая грусть. — Завтра я улетаю обратно в Южную Корею, — сказал он негромко. — Рано утром.       Я кивнул, хотя внутри что-то болезненно сжалось. Странно — всего несколько встреч, несколько тихих вечеров за работой, а прощаться всё равно было тяжело. — Понял, — выдавил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Хорошей дороги.       Феликс чуть улыбнулся, но взгляд его оставался серьёзным. — Спасибо тебе за компанию. Я и не представлял, что всё так обернётся. Мне понравилось проводить время с тобой. — Мне тоже.       Феликс кивнул и, на мгновение замешкавшись, повернулся к выходу. Уже на пороге он обернулся, задержал на мне взгляд, как будто хотел что-то добавить, но передумал. Просто улыбнулся и исчез за дверью. Эту улыбку я ещё никогда не видел на его лице. Она была полной теплоты и горечи одновременно.       Я остался один в мастерской, перед портретом, который теперь казался особенно важным. Когда за парнем закрылась дверь, в помещении повисла тишина. Я долго стоял на месте, всё ещё глядя туда, где только что был он. Потом медленно обернулся к портрету. На холсте был он — улыбающийся едва заметной, искренней улыбкой, такой живой, что на мгновение мне показалось: стоит только протянуть руку — и я смогу его коснуться.       Я провёл пальцами по краю холста осторожно, будто боясь испортить что-то важное. В груди разливалось странное, щемящее чувство. Казалось, что вместе с отъездом Феликса что-то тоже уходит — что-то светлое и тёплое, к чему я только начал привыкать.       Я вздохнул и опустился на стул. "Глупо", — подумал я. — "Мы ведь почти не разговаривали. Почти не знали друг друга".       Я ещё долго сидел в пустой мастерской, слушая, как за окном гудит вечерний ветер, и время от времени бросал взгляд на портрет. Он был теперь как память — о короткой, почти случайной встрече, которая почему-то оказалась важнее, чем я хотел себе признать.