Сандал и ежевика

      Гарри не помнит, кто сделал первый шаг.       Может, он сам — подался вперёд и сократил те последние, мучительные дюймы. Может, Том — сдался первым и преодолел расстояние, которое сам же выдерживал с дьявольской дисциплиной. А может, они двинулись одновременно, как две волны, столкнувшиеся в штормовом море. Это не важно. Важно только то, что губы Тома наконец касаются его губ — и мир сужается до одной точки.       Поцелуй не нежный. Он голодный.       Том целует так, как делал всё остальное, — с точностью, с контролем и с тлеющей, едва сдерживаемой яростью желания. Его рот требовательный, горячий, с привкусом красного вина и чего-то тёмного, мускусного, альфьего. Гарри отвечает сразу — не уступая, не прогибаясь, а встречая. Их языки сталкиваются, и Гарри глухо стонет в чужой рот.       Руки Тома находят его лицо — ладони обрамляют челюсть, длинные пальцы зарываются в волосы на затылке, сжимают, фиксируют. Гарри не может двинуться, не может отстраниться — да и не хочет. Он вцепляется в ворот рубашки Тома, тянет ближе, ещё ближе, пока колени альфы не упираются в край кресла, пока горячее тело не прижимается к его груди. — Ты даже не представляешь, — выдыхает Том, отрываясь от его губ ровно настолько, чтобы произнести эти слова, — как долго я этого ждал. — Так перестань ждать, — хрипло отвечает Гарри, глядя на него снизу вверх затуманенными, почти чёрными сейчас глазами, — и просто возьми.       Что-то ломается в выражении лица Тома — какая-то последняя перегородка между цивилизованностью и голодом. Его ноздри раздуваются, втягивая воздух, пропитанный ежевикой, грозой и возбуждением. Зрачки расширяются, почти полностью вытесняя радужку. — Встань, — говорит он, и это не просьба.       Гарри подчиняется — впервые за вечер, впервые, наверное, за всю жизнь подчиняется кому-то вот так, без борьбы, без сопротивления. Он встаёт из кресла, и Том поднимается вместе с ним, не разрывая прикосновения. Одна его рука всё ещё в волосах Гарри, вторая ложится на поясницу — горячая, тяжёлая, собственническая.       Их тела соприкасаются по всей длине: грудь к груди, бедро к бедру. Гарри чувствует его стояк через ткань брюк — твёрдый, внушительный, — и его собственный член отзывается пульсацией, становясь болезненно твёрдым за считанные секунды. Том, конечно, это замечает. Его губы изгибаются в улыбке — той самой, тёмной и обещающей, — и он намеренно, медленно подаётся бёдрами вперёд. Трётся. Гарри давится воздухом. — Идём, — говорит Том ему в губы. — Моя спальня ближе.       Они не добираются до неё быстро. В коридоре Том прижимает Гарри к стене — целует в шею, туда, где под кожей пульсируют пахучие железы, и Гарри стонет в голос, впервые за вечер громко и беззащитно. Том рычит в ответ — низко, грудью, альфьи. — Тише, — выдыхает он, хотя собственный голос дрожит. — Если ты будешь так стонать, я не доведу тебя до кровати. — Может, я не хочу до кровати, — отвечает Гарри, и его рука скользит вниз по животу Тома, нащупывает ремень, пряжку, твёрдую плоть под слоями ткани.       Том перехватывает его запястье, прижимает к стене над головой. — Хочешь, — говорит он низко. — Хочешь, чтобы я раздел тебя до конца. Чтобы видел всего. Чтобы взял на шёлковых простынях, а не у стены. И ты это получишь.       Он отпускает запястье и тянет Гарри дальше — мимо закрытых дверей, через анфиладу, в восточное крыло. То самое, куда никому нет доступа. Гарри замечает это краем сознания, но осознать до конца не успевает, потому что Том распахивает высокую дверь и втягивает его внутрь.       Спальня Тома Реддла огромна. Камин уже горит — заботливый эльф, — и пламя отбрасывает танцующие тени на тёмно-зелёные стены. Кровать под балдахином, застеленная серебристо-серым шёлком. Массивный платяной шкаф. Кресло с наброшенным на спинку халатом. Пахнет сандалом, мускусом и — теперь — ежевикой.       Том не тратит время на свечи. Он разворачивает Гарри к себе, берёт его лицо в ладони и целует снова — глубже, медленнее, но не менее жадно. Его пальцы нащупывают пуговицы на рубашке Гарри, расстёгивают их одну за другой. Гарри пытается помочь — тянет жилет с плеч, роняет его на пол. Рубашка следует за жилетом. Том ведёт ладонями по обнажённой груди Гарри, большие пальцы находят соски — уже твёрдые, напряжённые — и обводят их медленными кругами. — Посмотри на себя, — бормочет Том. — Ты прекрасен. — Я... — начинает Гарри, но слова растворяются в стоне, когда Том наклоняется и берёт один сосок в рот. Горячо. Влажно. Язык описывает круги, зубы слегка прикусывают — ровно на грани боли, — и Гарри выгибается дугой, вцепляясь пальцами в плечи Тома. Рубашка альфы всё ещё на нём, это несправедливо, и Гарри начинает дёргать пуговицы — неловко, слепо, пока Том продолжает терзать его грудь губами и языком. — Сними, — выдыхает Гарри.       Том отрывается от него ровно настолько, чтобы стянуть рубашку через голову. В свете камина его тело кажется высеченным из мрамора и золота — широкие плечи, узкая талия, поджарый живот с дорожкой тёмных волос, уходящей под ремень. Гарри проводит ладонями по его груди, по рёбрам, по животу — исследует. Чужое тело под его пальцами напрягается, перекатывается мышцами. Альфа замирает, позволяя трогать, позволяя изучать, но дыхание его становится тяжелее, и Гарри чувствует эту дрожь. Контроль, которым Том так гордится, висит на волоске. — Дальше, — говорит Гарри. — Я хочу дальше.       Том толкает его на кровать.       Гарри падает на спину, подминая серебристый шёлк, и Том нависает над ним — хищный, прекрасный, с растрёпанными волосами и диким, голодным блеском в глазах. Его пальцы расстёгивают ремень Гарри, дёргают молнию на брюках, стаскивают их вместе с бельём одним резким, нетерпеливым движением. Прохладный воздух касается разгорячённой кожи, и Гарри вздрагивает всем телом.       Он лежит перед Томом полностью обнажённый, возбуждённый, раскрытый. Член стоит — влажный на кончике, прижатый к животу. Запах его возбуждения заполняет комнату: ежевика, гроза и теперь ещё что-то густое, сладкое, омежье — смазка, которую его тело вырабатывает в ответ на присутствие альфы. Том закрывает глаза и вдыхает — глубоко, благоговейно, как тогда в трактире. — Ты пахнешь... — он замолкает, не находя слов. — Знаю, — шепчет Гарри.       Том открывает глаза и смотрит на него. Потом наклоняется и целует — не в губы. В шею. В ключицу. В центр груди, где бешено колотится сердце. Его губы прокладывают дорожку вниз: рёбра, живот, впадинка пупка. Гарри дрожит, извивается, запускает пальцы в волосы Тома и тянет — не направляя, просто удерживая.       Когда губы Тома смыкаются вокруг его члена, Гарри вскрикивает.       Это случается так внезапно, так остро, что перед глазами вспыхивают белые искры. Рот Тома горячий, влажный, невероятно умелый — он берёт глубоко, до самого горла, и это слишком, слишком хорошо для человека, который, по слухам, ни перед кем не становился на колени. Гарри стонет, запрокидывая голову, выгибая спину, и Том рычит вокруг его плоти — вибрация проходит сквозь член и отдаётся где-то в самых костях. — Том... — выдыхает Гарри. — Том, я сейчас...       Том отстраняется — ровно на секунду, ровно настолько, чтобы поднять голову и встретить его взгляд. — Нет, — говорит он. Голос хриплый, сломанный, но властный. — Ты кончишь со мной внутри. Не раньше.       И Гарри, который никогда никому не позволял указывать, когда ему кончать, только кивает.       Том стягивает брюки окончательно, и Гарри наконец видит его полностью. Член альфы тёмный, тяжёлый, с выступающими венами, у основания уже набухает узел — тот самый, что свяжет их вместе. Гарри сглатывает, и его собственное тело отзывается новой волной смазки. Он готов. Он был готов, кажется, с первой секунды их встречи в том трактире. — На спине, — говорит Гарри, отвечая на ещё не заданный вопрос. — Хочу видеть тебя.       Что-то мелькает в глазах Тома — что-то, что Гарри не успевает распознать. Может быть, благодарность. Может быть, что-то более тёмное и опасное, но уже переплавленное желанием в почти-нежность.       Том кивает. Устраивается между разведённых бёдер Гарри, проводит пальцами по промежности — собирает смазку, которой уже много, слишком много, — и осторожно, очень осторожно надавливает на вход. Один палец входит легко, почти без сопротивления, и Гарри ахает. Второй — чуть медленнее. Том двигает ими, разводит, растягивает, готовит. Его большой палец гладит яички Гарри, и это так хорошо, что Гарри приходится вцепиться в шёлковые простыни, чтобы не кончить прямо сейчас. — Пожалуйста, — слышит он собственный голос, сорванный, умоляющий. — Том, пожалуйста, сейчас.       И Том входит в него.       Первое мгновение — только давление, растяжение, ощущение заполненности до предела, до края, до невозможности. Гарри распахивает рот в беззвучном крике, хватается за плечи Тома, ногтями впивается в кожу. Том замирает, давая привыкнуть — хотя каждая мышца в его теле натянута как струна, хотя на лбу выступает испарина, хотя его собственное дыхание — рваное, хриплое, как после долгого бега. — Ты... — выдыхает он, закрывая глаза. — Ты даже не представляешь... — Двигайся, — приказывает Гарри. — Сейчас же. Пожалуйста.       И Том двигается.       Первый толчок вырывает из Гарри стон — громкий, неприличный, сотрясающий стены. Второй — ещё глубже. Том находит ритм: сильный, ровный, неумолимый. Каждый толчок задевает внутри что-то, от чего перед глазами Гарри вспыхивают молнии. Он обхватывает Тома ногами, прижимает к себе ближе, глубже, ещё. Их тела движутся вместе — мокрые от пота, скользящие, идеально подогнанные друг к другу. — Посмотри на меня, — требует Том, и Гарри открывает глаза.       Их взгляды встречаются. И это — это — оказывается острее, чем всё остальное. Острее, чем член внутри него, острее, чем клыки, которые сейчас зудят у обоих, острее, чем приближающийся оргазм. Том смотрит на него — и впервые в его тёмных глазах нет ни холода, ни расчёта, ни контроля. Только голод. Только изумление. Только что-то, чему Гарри ещё не знает названия. — Моё, — рычит Том, вбиваясь в него с особенной, собственнической силой. — Ты мой. — Твой, — соглашается Гарри, уже не понимая, где заканчивается он сам и начинается Том. — Твой, твой...       Узел набухает, растягивает вход, и когда он проскальзывает внутрь — Гарри кончает. Взрыв. Белый шум в ушах. Тело выгибается дугой, член пульсирует, изливая семя на живот Тома и на свой собственный. Он кричит — или, может, стонет, — и сквозь пелену оргазма слышит ответный рык Тома.       Альфа кончает следом: вжимается в него до предела, до самого узла, и изливается внутрь — горячо, обильно, толчками. Гарри чувствует, как его наполняет чужое семя, и это ощущение — интимное, влажное, абсолютно правильное — выжимает из него последние капли удовольствия.       Они замирают. Тяжело дышат. Узел всё ещё держит их вместе, и Том, обессиленный, опускается на локти, чтобы не придавить Гарри своим весом. Их лица теперь совсем близко — нос к носу, дыхание смешивается. Шёлковые простыни сбиты и влажны. В камине догорают угли. Где-то вдалеке шумит море. — Ты в порядке? — спрашивает Том через некоторое время. Голос у него охрипший, но тон — почти нежный. — В порядке? — переспрашивает Гарри, и его губы растягиваются в пьяной, счастливой усмешке. — Я великолепно.       Том фыркает — короткий, удивлённый смешок, — и утыкается лицом в изгиб его шеи. Вдыхает. Выдыхает. — Останься, — говорит он глухо, в тёплую, влажную от пота кожу. — Я никуда и не могу уйти, — резонно замечает Гарри. — Узел. — Не поэтому. — Том поднимает голову и смотрит на него. В его глазах всё ещё поблёскивает что-то тёмное, но теперь это темнота ночного неба, а не бездны. — Останься. На утро. На неделю. Навсегда.       Гарри моргает. — Ты серьёзно? — Я никогда не бываю несерьёзен, — говорит Том. — Особенно сейчас. Особенно с тобой.       Гарри смотрит на него. На растрёпанные волосы, на припухшие от поцелуев губы, на следы от ногтей у себя на плечах. Сандал, мускус, ежевика, гроза. Их запахи смешались на этих шёлковых простынях, и уже не разобрать, где чей. — Я подумаю, — говорит Гарри. И улыбается.       Том закатывает глаза, но в уголках его губ прячется ответная улыбка.       Узел понемногу спадает. За высокими окнами восточного крыла поднимается серый, туманный рассвет. Где-то в библиотеке, этажом ниже, так и остывает нетронутый ужин.       Никто из них не жалеет.