Сандал и ежевика

      Лондон промозгл и сер, но в «Приюте Святого Брутуса» — так называлась забегаловка на Косой аллее, куда Том заглянул исключительно из ностальгического любопытства, — было душно, влажно и кисло пахло дешёвым элем. Заведение не изменилось за двадцать лет: те же липкие столы, тот же щербатый пол, тот же контингент — обнищавшие волшебники, прячущие лица в кружках. Том Реддл, в безупречном тёмно-зелёном костюме и с печаткой из обсидиана на пальце, смотрелся здесь как лезвие среди тупых камней.       Он уже собирался уходить — глупая затея, ностальгия редко оправдывает себя, — когда уловил его.       Аромат. Сперва едва заметный, как воспоминание о летней грозе, он пробился сквозь трактирную вонь и ударил в нёбо, в гортань, в самый низ живота. Дождь на раскалённом камне. Озон. Что-то дымное, древесное и одновременно пронзительно-сладкое, как раздавленная в пальцах лесная ягода. Том замер на полпути к двери, прикрыл глаза и втянул воздух — медленно, благоговейно, как дегустатор, столкнувшийся с редчайшим винтажом.       Омега. Молодой. Нетронутый.       Он развернулся.       Источник аромата сидел в самом дальнем и тёмном углу, за шатким столом, над которым колыхался огонёк оплывшей свечи. Том приблизился на несколько шагов — ровно настолько, чтобы свет упал на незнакомца, — и внутри у него что-то перевернулось, сладко и опасно.       Юноша не был красив в салонном смысле — не холодная фарфоровая статуэтка. Его красота была дикой, острой, нетерпеливой. Чёрные волосы, вечно растрёпанные, торчали во все стороны, как вороново крыло, потрёпанное бурей. Очки в дешёвой проволочной оправе съехали на кончик носа — дерзкого, с едва заметной горбинкой, словно когда-то сломанного и не до конца выправленного. Тонкие, но хищно очерченные скулы. Упрямый, резко вырезанный рот. На указательном пальце правой руки чернело чернильное пятно.       Но глаза — когда юноша вдруг поднял их и посмотрел прямо на Тома, без страха, без стеснения, с каким-то обезоруживающим, почти наглым любопытством — глаза оказались цвета бутылочного стекла, пронзённого солнцем. Изумруд с ядовитой зеленцой. Авада Кедавра.       Том почувствовал, как его собственные губы раздвигает улыбка — лёгкая, светская, ничего не выдающая. — Прошу прощения за вторжение, — произнёс он, и голос его прозвучал ровно, бархатно. — Я не мог не заметить, что вы читаете «Тайны наитемнейшего искусства» Селвина. Довольно редкий экземпляр для случайного посетителя «Приюта Святого Брутуса».       Юноша моргнул. Потом отложил книгу — бережно, с уважением к корешку, — и стянул очки. — Я не случайный посетитель, — ответил он, и голос у него был ниже, чем ожидал Том: грудной, с лёгкой хрипотцой, как будто он недавно молчал несколько дней подряд. — Я здесь работаю. Можете звать меня Гарри.       Ни фамилии. Только имя. И взгляд — прямой, неотрывный, без тени подобострастия, с каким обычно смотрят на Тома Реддла те, кто чует в нём альфу и власть. Этот мальчишка чуял — Том знал, что его собственный альфий аромат, сандалово-мускусный, обволакивающий, сейчас медленно заполняет пространство между ними, — но не отводил глаз.       Том опустился на стул напротив без приглашения. — Гарри, — повторил он, пробуя имя на язык. Оно оказалось тёплым, простым и отчего-то до странности правильным. — А я Том. Том Реддл.       В зелёных глазах что-то мелькнуло — узнавание? настороженность? — и тут же исчезло. — Знаю, — сказал Гарри. — Я вас узнал.       И снова — ни капли трепета. Только спокойное, трезвое утверждение факта. — Тогда вы должны знать, — произнёс Том негромко, подавшись чуть вперёд и задев край книги кончиками пальцев, — что у меня редко бывают случайные встречи.       Гарри не отодвинулся. Его аромат — гроза, дым, сладкая ягода — стал чуть гуще, чуть теплее. Ресницы дрогнули. — А у меня их вообще не бывает, — ответил он. И впервые улыбнулся — быстро, кривовато, одной стороной рта.       Том провёл кончиками пальцев по обложке книги. «Тайны наитемнейшего искусства» — старая, в потрескавшейся коже, пахнущая плесенью и запретным знанием. Он сам читал этот экземпляр в шестнадцать лет, вороша страницы ночами в слизеринской спальне. Прикосновение к переплёту отозвалось в нём странным, почти телесным эхом — как если бы он дотронулся до собственного прошлого. — Вы сказали, что работаете здесь. Позвольте полюбопытствовать, кем?       Гарри откинулся на спинку стула — та жалобно скрипнула — и скрестил руки на груди. Жест вышел оборонительным, но лицо осталось открытым. — Помогаю старому другу семьи. Подменяю бармена по вечерам, разбираю бухгалтерию по ночам. Кров и стол. — Альтруизм, — протянул Том, и в его голосе прорезалась тонкая, как лезвие, ирония. — Или бегство.       Ресницы Гарри дрогнули. — С чего вы взяли? — Потому что я узнаю беглецов. У них особый запах. К их природному аромату всегда примешивается нота спешки. Тревоги. Как если бы они постоянно оглядывались через плечо.       Гарри ничего не ответил. Но его рука — та, что лежала на столе, в чернильном пятне на пальце — чуть сжалась в кулак.       Тишина между ними растянулась. В трактире кто-то громогласно расхохотался, кружка ударилась о столешницу, но здесь, в тёмном углу, звуки внешнего мира сделались далёкими, будто приглушёнными слоем ваты. Том смотрел на Гарри, Гарри — на Тома, и воздух между ними медленно густел, пропитываясь альфьим мускусом и омежьей терпкой сладостью. — Вы всегда так прямолинейны? — спросил наконец Гарри. — Только когда мне интересно. — А вам интересно.       Это был не вопрос. Утверждение. — Очень.       Гарри отвёл взгляд первым. Не из слабости — Том видел разницу, — а чтобы перевести дух. Его щёки чуть порозовели, и этот румянец, проступивший на бледной коже, был как первый мазок зари на зимнем небе. — Здесь душно, — сказал он. — Хотите выйти?       Том поднялся, застегнул пиджак на одну пуговицу — движение плавное, экономное — и протянул Гарри руку. Не ладонью вверх, как предлагают помощь, а ладонью вниз, как приглашают к танцу. Гарри секунду колебался, потом вложил свою ладонь в руку Тома. Кожа к коже. У Гарри пальцы оказались прохладными, чуть шершавыми; у Тома — тёплыми, сухими, с твёрдыми подушечками. Он сомкнул пальцы и почувствовал, как участился пульс Гарри — лёгкой, частой дрожью под кожей.       Они вышли на Косую аллею через чёрный ход. Ночной воздух ударил в лицо сыростью и прохладой. Дождь перестал, но мостовая ещё блестела, а в выбоинах стояли лужи, отражавшие редкие жёлтые огни витрин. Гарри привалился плечом к кирпичной кладке, сунул руки в карманы вытянутого свитера и задрал голову к небу. — Вы сказали, что узнаёте беглецов. А сами? Что Том Реддл делает в третьесортной трактирной дыре? Это не ваш уровень. — Ностальгия. Когда-то я сам сидел в этом трактире. Мальчишкой. Без гроша, без связей, без будущего. — И теперь вернулись полюбоваться на контраст? — И нашёл нечто куда более интересное.       Гарри повернул голову. Их разделяло не больше фута. При лунном свете его лицо казалось выточенным из старой слоновой кости — резкие тени, острые скулы, бездонные провалы глаз. Том вдруг ясно, до ломоты в клыках, осознал, что хочет провести языком по этой скуловой кости, попробовать её на вкус. — Вы смотрите на меня так, как будто хотите съесть, — произнёс Гарри. Голос у него был низкий, но не дрожащий. Любопытный. — Возможно, я хочу вас нанять, — ответил Том. — В моём особняке есть библиотека, которая придётся вам по вкусу. И коллекция артефактов, которую нужно каталогизировать. Работа спокойная, оплата щедрая, жильё на территории. — Или вы предпочтёте и дальше мыть кружки для старого друга семьи? — добавил он.       В зелёных глазах что-то сверкнуло — не обида, азарт. — Я подумаю. — Разумеется. — Том полез во внутренний карман пиджака и извлёк визитную карточку. Ничего лишнего: только имя, вытесненное серебряным тиснением на чёрной бумаге, и адрес в Дорсете. — Дайте знать, когда надумаете.       Гарри взял карточку. Их пальцы снова соприкоснулись — коротко, как разряд статического электричества. — Спокойной ночи, Том Реддл. — Спокойной ночи, Гарри.       Том аппарировал первым — бесшумно, элегантно, растворившись в ночном воздухе как клуб тёмного дыма. Он появился на пороге собственного особняка, но не стал заходить внутрь. Вместо этого замер на крыльце, подставив лицо холодному ветру, и втянул воздух.       На его пальцах всё ещё держался запах. Гроза. Дым. Раздавленная лесная ягода. И ещё что-то — едва заметное, почти призрачное, но теперь, когда он знал, что искать, отчётливое. Запах интереса. Ответного. Омежьего.       Том улыбнулся в темноту. Его клыки сладко заныли.

***

      Гарри стоял у чёрного хода «Приюта Святого Брутуса» ещё долго после того, как Том Реддл растворился в ночи. Воздух вокруг всё ещё хранил его запах — сандал, мускус, что-то тёмное и сухое, как нагретые солнцем страницы запретных фолиантов. Гарри вдохнул его — глубоко, до самого дна лёгких, — и тут же выругал себя за это.       Идиот. Кретин. Безмозглый гриффиндорец.       Он сжал визитку в пальцах. Чёрная бумага, серебряное тиснение. Том Марволо Реддл. Адрес в Дорсете.       Он не был дураком. Он знал, кто такой Том Реддл. Самый влиятельный альфа магической Британии. Министерский теневой советник. Человек, который за пятнадцать лет выстроил империю — не политическую, не финансовую, а какую-то иную, более глубокую, сотканную из тайного знания и негласной власти. О нём шептались в Косом переулке, о нём писали в «Пророке» — всегда осторожно, всегда между строк, никогда не называя вещи своими именами. Гарри слышал, что Реддл коллекционирует тёмные артефакты. Что он никогда не проигрывает. Что с ним лучше не связываться.       И вот он сам — только что — стоял рядом, смотрел Гарри в глаза, приглашал на работу тем самым голосом: бархатным, обволакивающим, как тёплый дым.       Гарри прижал ладони к лицу и глухо застонал.       Решение он принял не в ту ночь. И не на следующий день. Он продержался почти неделю — неделю, полную душных вечеров за трактирной стойкой, скрипучей кровати в каморке под крышей и предательских мыслей, которые возвращались к тёмным глазам и сандаловому запаху с упрямством прилива. К концу недели визитка, спрятанная под подушкой, истончилась по краям — Гарри доставал её каждый вечер, вертел в пальцах, вдыхал угасающий аромат.       На седьмой день он сдался.       Общественный камин выплюнул его на окраину дорсетской деревушки — крохотной, в полдюжины домов, с единственным фонарём, который то ли мигал от старости, то ли подмигивал ему, как сообщник. Пахло сырой землёй, палой листвой и близким морем. Где-то за холмами вздыхало и ворочалось невидимое море — Гарри чувствовал его соль на губах.       Особняк Реддла стоял в стороне от деревни, на вершине пологого холма. Дорога к нему вилась через старый, заросший парк: дубы-великаны смыкали кроны над головой, плющ оплетал стволы, гравий под ногами был влажным и чёрным. Чем ближе Гарри подходил, тем отчётливее чуял его — сандал, мускус, сухое тепло. Запах был повсюду, пропитал землю, деревья, сам воздух. Территория альфы. Метка. Предупреждение.       Сердце Гарри колотилось где-то в горле, но шаг он не замедлил.       Особняк оказался неожиданным. Гарри ожидал мрачной готической громады с горгульями и зарешеченными окнами, но дом Реддла был георгианским, строгим, выстроенным из серого, тронутого лишайником камня. Высокие окна с частыми переплётами, симметричный фасад, портик с двумя колоннами. Никакой показной роскоши. Только сдержанная, холодная элегантность.       И тишина. Глубокая, плотная, как будто дом затаил дыхание.       Дверь была чёрной, массивной, с бронзовым молотком в виде змеи, свернувшейся кольцом. Не успел Гарри коснуться молотка, как дверь распахнулась. На пороге стоял домовой эльф — старый, сморщенный, в накрахмаленной наволочке, с глазами навыкате. — Мистер Поттер, — произнёс эльф скрипучим голосом. Не спросил. Констатировал. — Хозяин ожидает вас в библиотеке. Следуйте за Типпи.       Гарри переступил порог.       Внутри особняк оказался именно таким, каким он его себе не представлял. Никакой тёмной, пыльной заброшенности. Холл был светлым — неожиданно светлым, — с паркетом медового оттенка и высокими потолками. Стены украшали не портреты суровых предков, а пейзажи: туманные холмы, морские закаты, одинокая башня на фоне грозового неба. Воздух был тёплым и сухим, пах воском, старыми книгами и — конечно — им. Где-то в глубине дома тикали напольные часы.       Типпи вёл его анфиладой комнат, и Гарри крутил головой, забыв о приличиях. Гостиная с камином, в котором лениво горел огонь, несмотря на ранний час. Столовая с длинным столом. Оранжерея — сквозь стеклянные двери Гарри заметил буйство зелени, какое-то тропическое растение с восковыми алыми цветами. — Сюда, — скрипнул эльф, останавливаясь перед высокой дубовой дверью. — Библиотека.       Гарри вошёл — и дыхание перехватило.       Библиотека была огромной. В два этажа, с винтовой лестницей, с галереей по второму ярусу, с куполообразным стеклянным потолком, сквозь который лился серый ноябрьский свет. Стеллажи уходили вверх на добрых двадцать футов, набитые книгами всех размеров и оттенков: старые фолианты в потрескавшейся коже, современные тома в суперобложках, свитки, рукописи. В центре стоял массивный дубовый стол, заваленный бумагами и артефактами. Пахло пергаментом, чернилами, пчелиным воском и — гуще, концентрированнее — альфой.       Том Реддл сидел в кресле у камина. Без пиджака, в одной белоснежной рубашке с закатанными до локтя рукавами. Услышав шаги, он поднял глаза — не спеша, с ленивой грацией человека, которого не застали врасплох, — и отложил книгу. — Гарри, — произнёс он, и голос его прозвучал точно так же, как в трактире: бархатно, ровно, с той единственной, едва заметной вибрацией, от которой у Гарри сладко заныло под ложечкой. — Вы всё-таки пришли. — Вы были правы, — сказал Гарри, сжимая ручку чемодана. — Я беглец. Но я устал бегать.       Реддл поднялся. Подошёл ближе — не вплотную, но достаточно, чтобы Гарри снова уловил сандал и мускус, тёмное тепло его тела. — Тогда добро пожаловать, — сказал он. — Типпи покажет вам комнату в западном крыле. А вечером... — он сделал короткую паузу, и его тёмные глаза блеснули в свете камина, — я приглашаю вас на ужин. Здесь, в библиотеке. Если вы не против. — Я не против, — ответил Гарри, и его голос прозвучал ровно, хотя сердце пропустило удар. — Хорошо. Тогда до вечера.