Сандал и ежевика

      Они сидят в библиотеке — Гарри в глубоком кожаном кресле, поджав под себя одну ногу, Том напротив, в своём обычном: рубашка без пиджака, рукава закатаны, бокал тёмного вина в узкой ладони. Камин прогорел до углей, за окнами давно стемнело, но никто из них не тянется к палочке, чтобы зажечь дополнительные свечи. Полумрак им к лицу.       Разговор течёт уже несколько часов — перескакивает с книг на путешествия, с путешествий на магическую этику, с этики на детство. Гарри выпил два бокала и чувствует, как тепло растекается по груди, по животу, по самым кончикам пальцев. Или это не вино. Или это то, как Том смотрит на него — неотрывно, изучающе, с тенью улыбки в уголках губ. — Вы сказали, что ваш наставник пропал, — произносит Том, делая глоток. — Но не сказали, кто он.       Гарри замирает с бокалом на полпути к губам. — Откуда вы?.. — Вы проговариваетесь в деталях. — Том ставит бокал на столик. — Вы читаете Селвина, но цитируете Блэков. Старая семья, старая магия. Я узнаю её след с закрытыми глазами.       Гарри медлит. Потом кивает — коротко, сухо. — Сириус Блэк. Он исчез год назад. Я ищу его. — И поэтому согласились на моё предложение, — говорит Том. Это не вопрос. — Вам нужны ресурсы. Архивы. Связи. — Да, — просто отвечает Гарри. — И поэтому тоже. — А другая причина?       Гарри поднимает глаза. Смотрит прямо. В полумраке его зрачки расширены, зелень радужки почти полностью вытеснена чернотой. — Вы знаете другую причину, — говорит он тихо. — Вы чуете её.       Том не улыбается. Только пальцы, сжимающие ножку бокала, чуть заметно напрягаются. — Вы храбры до безрассудства, — произносит он. — Вы верны до саморазрушения. Вы вспыхиваете как порох, но остываете не сразу — вы тлеете. — Он перечисляет это буднично, как пункты в докладе, но его голос понижается на полтона, когда он добавляет: — И вы боитесь, что я вас поцелую.       Воздух сгущается. Гарри чувствует, как его зрачки расширяются — буквально, физически, — и знает, что Том это видит. — Я не боюсь, — говорит он. — Тогда почему вы сжали подлокотник?       Гарри опускает взгляд на свою руку. Пальцы и правда вцепились в кожаную обивку, побелели на костяшках. Он заставляет себя разжать их и выдыхает — коротко, почти смешливо. — Ладно. Может быть, немного боюсь. — Чего именно? — Том подаётся вперёд, кладёт локоть на подлокотник, подпирает подбородок. Поза расслабленная, почти ленивая, но взгляд — острый, сфокусированный. — Боли? Унижения? Или того, что вам понравится?       Гарри медлит. Он мог бы соврать. Мог бы отшутиться. Но этот альфа чует ложь — в самом прямом, физиологическом смысле, — и Гарри слишком устал притворяться. — Последнего, — говорит он.       Улыбка Тома становится шире — медленно, как рассвет. Она не хищная, нет. Она удовлетворённая. Словно он только что получил ответ на загадку, которую решал несколько недель. — Хорошо, — произносит он почти что мурлыкающе. — Это честный ответ. Я ценю честность. — А вы? — вдруг спрашивает Гарри. — Чего боитесь вы?       Том поднимает бровь. — Вы задаёте вопросы весь вечер. Моя очередь.       В камине с тихим треском оседает прогоревшее полено. Том смотрит на Гарри долго — дольше, чем нужно для простой паузы. Его лицо в полумраке кажется высеченным из старого мрамора: резкие тени под скулами, глубокая тень в ямке над верхней губой. — Я боюсь скуки, — отвечает он наконец. — Скука для меня страшнее смерти. Я видел людей, которые умерли задолго до того, как остановилось сердце — они просто перестали хотеть. Перестали интересоваться. Стали пресными. — Он выговаривает последнее слово с отвращением. — Этого я боюсь. — И я для вас — лекарство от скуки? — Пока что — да. — Он не извиняется за эту откровенность. — Вы не пресный, Гарри. Вы — самый непресный человек из всех, кого я встречал за последние десять лет. Вы спорите со мной. Вы сжимаете подлокотники. Вы пахнете ежевикой и грозой, и этот запах меняется каждые несколько минут в зависимости от того, что вы чувствуете. Это завораживает.       Гарри сглатывает. В горле пересохло. — Вы говорите обо мне как о редком экспонате. — Я говорю о вас как о редком всём. Экспонаты молчат. Вы — нет. — Тогда спросите меня ещё что-нибудь.       Том чуть склоняет голову к плечу. Его пальцы обхватывают ножку бокала. — Что вам снилось прошлой ночью?       Гарри краснеет. Не изящным румянцем, а жаркой, предательской волной, которая заливает щёки, шею, ключицы. Он знает, что Том видит это даже в полумраке. — Это нечестный вопрос. — Я не обещал честных вопросов. Я обещал только разговор. — Вы обещали ужин вообще-то, — бормочет Гарри. — Где ужин? — Типпи подаст его, как только вы ответите, — отвечает Том, и в его голосе прорезается та самая бархатная, смешливая нота, от которой у Гарри всё переворачивается внутри. — Итак? Ваш сон.       Гарри выдерживает паузу. Долгую. На грани приличий. — Вы, — говорит он наконец. — Мне снились вы.       И смотрит Тому прямо в глаза.       Том не улыбается. Не отводит взгляда. Только пальцы, сжимающие ножку бокала, напрягаются. — Восхитительно, — произносит он почти что шёпотом. — И что я делал в вашем сне? — А вот это, — говорит Гарри, и его собственные губы растягиваются в кривоватой, дерзкой усмешке, — уже второй вопрос. А вы ещё не ответили на мой.       Том моргает. Редкий, драгоценный момент — он удивлён. По-настоящему. — Вы торгуетесь, — говорит он. — Учусь у лучших.       Том отставляет бокал. Поднимается — плавно, хищно, одним текучим движением. Подходит к креслу Гарри, но не нависает, нет. Вместо этого он опускается на корточки рядом — так, что их глаза оказываются на одном уровне. Близко. Очень близко. Сандал, мускус, тепло. — Я боюсь, — говорит он очень тихо, — что вы — не лекарство от скуки. Что вы — нечто гораздо более опасное. — Какое же? — То, от чего не излечиваются.       Их лица теперь разделяют какие-то дюймы. Гарри чувствует его дыхание на своих губах — сладкое от вина, тёплое. Его собственное сердце колотится так, что, кажется, Том должен слышать его. — А где ужин? — шепчет Гарри. — К чёрту ужин, — отвечает Том.       И не целует. Пока что. Только смотрит — ждёт.       И Гарри понимает: следующий шаг — за ним.       Он делает его.