lowjourney

      Мы все порой смотрим куда-то, часто видим точку, но не сразу стало понятно, что эта точка — пятая. Она не четвёртая или центр мишени, а именно пятая, что выбивается из привычной геометрии. Именно такая метка, которую замечаешь только когда взгляд уже устал скользить по прямым линиям. Пятый угол комнаты, пятое колесо, пятое время суток, которого не существует в природе, но которое наступает именно тогда, когда ты меньше всего готова. Пятая точка опоры, на которую проваливаешься, когда остальные четыре убедились в твоей безнадёжности и оставили чинить дрова, которые ты наломала. Я лежала и смотрела в потолок, и он казался мне первой линией этой странной системы координат, где всё шло не по правилам.       Потолок нависал надо мной привычно, можно даже сказать буднично (странное слово), как внутренняя крышка старого тесного ящика, который не давит, она просто находится там, где вроде и должна находиться. Но сегодня присутствие ощущалось иначе. Что-то слишком близкое и реальное меня пронзает насквозь. Я лежала на спине, одеяло сползло на пол ещё час назад, но возвращать его не хотелось. Пока холодный воздух щипал кожу на голенях и подбирался к животу, он заставлял съёживаться, но я не съёжилась, просто лежала и смотрела в белый прямоугольник, отсечённый тенями от карниза.       В углу комнаты на старом комоде что-то мерцало, и сначала я подумала о отражении уличного фонаря, удачно попадающие чётко по мне, но фонари за окном погасли в шесть утра, а сейчас уже полвосьмого. Мерцание не исчезало, оно пульсировало с неровным, почти живым ритмом: лиловые и охристые пятна расползались по стене, плесень по хлебу, оставленному на неделю. Я моргнула, но пятна не исчезли, и тогда я закрыла глаза.       Внутри век оказалось темно. И так казалось лишь сначала. Потом откуда-то из глубины черепа полезли цветные кольца — они расширялись, схлопывались, расплывались и снова собирались в тугие вращающиеся сферы. Выглядели в форме жёлтых пятен, потом менялись на красные, а затем внезапно фиолетовые с прозеленью, синяк под кожей. Круги расходились от центра, которого нет, и сходились в точку, которой тоже не существовало. Я попыталась сфокусироваться на дыхании, но в груди что-то хрустнуло, лёд на луже под башмаком, а тёплый воздух выдоха обжёг губы, хотя они и не должны чувствовать тепла.       Я встаю на месте, кажется вижу как ноги касаются пола, как пальцы находят край кровати, как спина выпрямляется. В воображении это выглядело почти правдоподобно. Тело не двигалось, оно лежало, вжатое в матрас невидимой, но осязаемой тяжестью, словно кто-то сверху положил мне на грудь несколько бетонных плит, а сверху ещё одну для надёжности. Дыхание словно проходит сквозь толстую плёнку, пропускающая далеко не весь воздух. Иногда кажется, что я действительно родилась с серебряной ложкой, только в жопе, а не во рту, и эта ложка всё глубже проваливается куда-то внутрь, мешая даже нормально вздохнуть.       Я открыла глаза, и потолок никуда не делся, но теперь на нём, ровно над моим лицом, появилось пятно, тёмное, с расплывчатыми краями. Оно не похоже ни на влагу, ни на трещину, скорее напоминало тень от человека, который стоял бы прямо передо мной, если бы я смотрела вверх лёжа на спине, но передо мной никого нет. Комната оставалась пуста, выглядела очень скучно и недовольно. Она мне не рада. Пятно шевельнулось через несколько долгих вдохов. Сначала просто сместился край, потом всё оно поползло вправо к стене, и пропало за карнизом.       Я выдохнула с присвистом из проколотой шины. Пальцы левой руки сами собой сжали простыню, мятую и влажную от пота, и я не помнила, когда вспотела. Может, час назад, а может, вчера, я с временем не дружу. В ушах зашумело, однако встретился мне не обычный привычный мне противный звон, его заменил ровный монотонный гул, похожий на тот, когда прикладываешь морскую раковину, только вместо моря внутри течёт расплавленный свинец. Гул нарастал, заполнял череп, давил на глазницы изнутри, и я зажмурилась слишком сильно и в глазах вспыхнули белые звёздочки и белые червяки, которые обычно вылезают на периферийных краях горизонта когда сильно глаза трёшь. Тогда червяки и плавают.       Где-то на кухне хлопнула дверца шкафа, мать гремела посудой, звук доносился приглушённо, сквозь несколько слоёв ваты, и не имел ко мне никакого отношения. Он принадлежал другому миру, миру, где люди встают по утрам, пьют чай, спорят о погоде, а моя комната стала отдельной вселенной со своим гравитационным полем.       Я открыла глаза, и пятно на потолке вернулось, стало больше и темнее, и оно определённо имело форму чего-то другого, распластанного, бесформенного, но при этом слишком правильного, ошибка в системе координат. Секунд через двадцать или два часа, время внутри комнаты текло по своим ползучим законам, пятно начало пульсировать в такт моему сердцу, удары отдавались в висках, в запястьях, в кончиках пальцев, и я чувствовала, как кровь гоняет по венам липкую густую жидкость вместо обычной. Голова отделилась от тела. Странное ощущение, когда тебе не больно и даже не страшно, просто я вдруг поняла, что моя голова больше не соединена с шеей, она лежала на подушке сама по себе, а тело где-то ниже, отдельно. Я не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, но продолжала видеть потолок и пятно, которое росло медленно, с каждым выдохом на миллиметр. Я попробовала крикнуть, но из горла вырвался сиплый сухой шорох газеты, и мать на кухне не услышала, или услышала, но не обратила внимания.       Пальцы нащупали край одеяла на полу, я потянула, но ткань не поддавалась, словно пришитая к линолеуму десятками невидимых ниток. Тело не слушалось, а потолок опускался, нет, не физически, просто граница между мной и ним становилась тоньше. Пятно занимало уже половину белого прямоугольника, оно дышало, я видела, как его края вздымаются и опадают, и я перестала понимать, где мои лёгкие, а где его.       Глаза слипались, веки тяжелели, намокшие шторы, и я хотела заснуть, а сон для меня единственное место, где потолок не давил, так ещё голова снова прирастала к шее. Но уже утро, почти девять, моим планам абсолютной прокрастинации и тенденции лениться даже дойти до туалета, противостояла школа. Я знала, что должна встать, найти тапки, дойти до ванной, умыться, одеться, выйти за дверь, и всё это было так далеко, как если бы мне предложили доплыть до Луны, работая только левой пяткой.       Я закрыла глаза, и пятно осталось, теперь оно жило под веками как отпечаток от солнца, только не жёлтый, а чёрный. Гул в ушах превратился в стон, чей-то или мой, без разницы. Простыня под пальцами снова стала мокрой. Я представила, что уже сплю, что это всё сон, что сейчас я открою глаза, и потолок будет чистым, и голова на месте, и мир снова станет таким, каким должен быть по утрам в будний день. Я открыла, и ничего не изменилось.       Тогда я перестала представлять и просто лежала, смотрела, как пятно пульсирует, слушала, как гул нарастает, чувствовала, как тело растекается по кровати жидкой тяжёлой массой где-то ниже, ещё ниже, сквозь матрас, сквозь пол, туда, где нет ни потолка, ни утра, ни школы. Мысль о школе показалась мне чужой, ведь кто-то ходит в школу, кто-то встаёт по утрам, кто-то пьёт чай и спорит о погоде, но этот кто-то это не я. Слышите? Это не я. Я была здесь, под одеялом, которое упало на пол, с головой, которая то ли приросла обратно, то ли нет.       Пятно на потолке чихнуло, или мне показалось, я перестала разбираться. Повернулась на бок, подтянула колени к животу, вжалась лицом в подушку, и ткань пахла старым потом и ещё чем-то сладковатым, тошнотворным. Подушка не давила, не требовала, не заставляла вставать, подушка была другом. Глаза закрылись окончательно, гул в ушах сменился тишиной, какая бывает только перед сном, сознание уже отключилось, а тело ещё цепляется за явь. Я провалилась, но за секунду до того, как темнота сомкнулась окончательно, я услышала свой тонкий и жалкий голосок, у ребёнка, потерявшегося в торговом центре: «Не хочу».       Неизвестно, к чему это относилось, к школе, к утру, к жизни, ко всему сразу. Темнота не ответила. Потолок остался наверху. Я осталась внизу.       Шестерёнка девятого калибра зацвела в микроволновке, закручивая левое плечо. Трактор не виноват, он просто пел про пододеяльник под обоями. Эта мысль пришла откуда-то из глубины, из того места, куда я только что провалилась, и всплыла вместе со мной на поверхность, когда веки разлепились с сухим, едва слышным треском.       Я лежала на обычной кровати. Не на той, которая тонула в матрасе, не под потолком с расползающимся пятном, а на своей, родной, с продавленной серединой и скрипучей панцирной сеткой, которая каждую ночь исполняла сольную партию при малейшем движении. Комната встретила меня запахом старого дерева и чего-то сладковато-химического, возможно, освежитель, которым мать пыталась перебить сырость. Стены обшиты дешёвой вагонкой, местами потемневшей от времени, и сходство с конурой, с собачьей будкой, увеличенной до человеческих размеров, никуда не делось. Пять этажей отдаляют моё измученное тело от матушки земли. Обычный унылый город за окном, серое небо, такое же серое, как вчера, как позавчера, как всегда. Ничего не изменилось.       Под кроватью завозились… Тихий, почтительный шорох множества мелких лапок, скрежет крошечных челюстей, перетаскивающих невидимую добычу. Колония муравьёв поселились там уже как месяца три и проложили свои тропы вдоль плинтуса, и я знала, что могу их выгнать. Стоит только отодвинуть кровать, засыпать порошком, пропылесосить, заделать щели. Но это будет долго и очень муторно. Нужно передвинуть всю мебель, выгрести пыль, накопившуюся за годы, потом ещё раз обработать, потом ждать, пока выветрится химия, потом проверять, не вернулись ли. А они вернутся, потому что дом старый и щелей в нём больше, чем целых мест.       Легче было с ними подружиться. Не то чтобы подружиться, скорее заключить негласное перемирие: они не лезут на кровать, я не заливаю их кипятком. По утрам я бросала им крошки от печенья, они деловито утаскивали их в темноту, и мы жили бок о бок, не мешая друг другу. Мать пару раз порывалась вызвать дезинсекторов, но после разговора с соседями выяснилось, что это стоит немалых денег, а гарантии никакой. Денег и так не особенно много, хватало на еду, на коммуналку, на школьные принадлежности, но не на то, чтобы травить муравьёв каждые полгода. Поэтому муравьи остались, и я научилась не замечать их тихого шевеления за стенкой кровати. Я села, свесила ноги на пол, и холод линолеума обжёг пятки. Шестерёнка девятого калибра давно перестала цвести, левое плечо крутилось в обычном режиме, трактор где-то там продолжал петь свою бесконечную песню про пододеяльник, но это уже не имело значения. Тело слушалось, пустая голова на месте, пятно на потолке исчезло. Утро оказалось настоящим, школа существовала где-то за окном, и нужно было вставать, идти умываться, одеваться, выходить.       Я встала, и медленно, неуверенно, проверяла каждое движение. Ноги держали. Пол не проваливался, уже отлично. Муравьи под кроватью взволнованно зашевелились, почувствовав вибрацию, и снова затихли.       Я сделала ещё один шаг к двери. Мир не рухнул, даже потолок остался на месте, он стал совершенно обычным. Я не знала, благодарить ли за это кого-то или просто принять как данность. Но, выходя из комнаты, я всё же обернулась. Белый прямоугольник карниза, пустая кровать, старый комод в углу. Всё на своих местах. Пятая точка осталась в прошлом, и слава всему святому.       — Я иду, иду уже, хосподе, — сказала я в пустоту, и пустота ничего не ответила. Только муравьи зашуршали одобрительно, принимая моё решение.       В ванной я провернула всё по быстрому, потому что стоять перед зеркалом и вылавливать идеальное отражение не входило в планы. Один раз, год назад или около того, я засела надолго. Очень тогда захотелось, и я расчёсывала, укладывала, сушила, снова расчёсывала, пока в итоге не поняла, что волосы выглядят как доширак. Не вижу ни объёма ни формы, просто сухая лапша, свисающая сосульками. Идеал оказался недостижим, я это приняла, и с тех пор утренний ритуал сократился до влажной ладони по макушке и надежды, что никто не посмотрит слишком пристально. Зубы почистила, лицо ополоснула, на этом всё. Времени ушло минуты три, не больше, потому что если задерживаться дольше, то можно и опоздать, а опаздывать в школу без уважительной причины то это лишние вопросы, на которые у меня нет сил отвечать. Мне постоянно в падлу, плюс ещё мне сделают а-та-та.       На кухне пахло перловкой. Мать, видимо, сварила её с вечера и оставила в кастрюле, накрыв тарелкой, чтобы я непременно позавтракала. Я открыла крышку и поморщилась. Мутная, разваренная крупа, серая, с липкими комками — вот это называлось «полезный завтрак». Фу. Я ненавидела перловку с детства, но мать упорно продолжала её варить, потому что она дешёвая, сытная, и, по словам бабушки, «для желудка хорошо». Желудок мой при виде этой каши скручивало в морской узел который вызывал у пиратов аллергию, но я взяла ложку, зачерпнула, поднесла ко рту и… поставила обратно. Не смогла. Просто не смогла. Я задвинула кастрюлю в угол стола, достала из хлебницы вчерашний батон и отрезала два куска. Сухие, без ничего, но хотя бы не противные. Батон я жевала медленно, глядя в окно, за которым серое утро никак не решало, становиться ему светлее или так и остаться в сумерках.       Пока я ела, взгляд упал на прихожую, на старый почтовый ящик, прикрученный к стене у самой двери. Ящик висел там, сколько я себя помнила, выкрашенный облезшей зелёной краской, с прорезью, куда почтальон совать конверты. Удивительно, но он до сих пор работал. Я думала он висел как выставочный экспонат со времён пока я была гомозиготой с ногами, а он реально действительно принимал корреспонденцию. Раз в неделю мать доставала оттуда какие-то бумажки, счета, рекламные листовки, иногда поздравления с праздниками от дальних родственников, которые всё ещё писали на бумаге. Я не проверяла ящик уже дня три, а может, и четыре. Мне очень лень нагибаться. Но сегодня, доедая последний кусок батона, я вдруг подошла и открыла его.       Внутри лежали два письма, на удивление всего два, а не двадцать, учитывая частоту когда я открываю этот ящик Пандоры. Одно из них оказалось стандартным, бежевым конвертом с окошком. Это счёт за коммуналку, скорее всего. Второе — плотный белый конверт, без обратного адреса, но с логотипом, который я никогда раньше не видела: стилизованный айсберг и пингвин, который держал в клюве компас. Я вытащила оба, закрыла ящик коленом и побрела обратно на кухню, где положила их на стол.       Счёт я открыла первой. Так и есть, вода, электричество, отопление, вывоз мусора — сумма привычно средняя, ничего нового. Мать вечером посмотрит и заплатит, если, конечно, не забудет, это не моя забота. А вот второе письмо… Я грубо разорвала конверт, вытащила сложенный втрое лист и начала читать.       «Уважаемая гражданка! Приглашаем вас принять участие в научно-исследовательской экспедиции в Антарктиду. Срок участия — 6 месяцев. Проживание на станции «Восток-69», полное обеспечение, питание, экипировка за счёт организаторов. Требования к кандидатам: высшее медицинское или биологическое образование, опыт работы в полевых условиях, отсутствие хронических заболеваний, психологическая устойчивость, знание английского языка на уровне не ниже upper-intermediate, готовность к температурам до минус восьмидесяти. Приоритет — кандидаты с опытом зимовок.»       Я перечитала последний абзац несколько раз чтоб мой полумёртвый мозг вообще выкупил что им от меня надо. Высшее образование? У меня школа ещё не закончена. Опыт полевых работ? Максимум, что я делала, так это собирала гербарий по биологии (и то половину спёрла у одноклассника, который использовал листочки как «деньги» для своих «ролевых» игр на свежем воздухе. Никогда такой фигни не понимала.) Психологическая устойчивость? Я только что мечтала о том, чтобы провалиться сквозь пол и никогда не вставать. Готовность к минус восьмидесяти? Я в своей комнате мёрзну при пятнадцати градусах тепла. Знание английского? I know a few words, but not enough. Опыт зимовок? Э… Я даже летом не выезжаю дальше соседнего района.       Легче сесть на электрический стул, чем согласиться на такое. Там хоть всё быстро и без дурацких анкет, где нужно доказывать, что ты достоин мёрзнуть полгода в снегах. Я смяла приглашение и хотела выбросить, но рука застыла на полпути. Потом я положила его обратно в конверт и убрала в кухонный ящик с пачкой старых квитанций и выцветшими рецептами. Мало ли. Вдруг пригодится, если захочется посмеяться над собой через несколько лет.       На часах уже почти половина девятого. Выходить нужно либо сейчас, либо вообще, иначе опоздаю к первому уроку. Я сунула в рюкзак тетради, накинула куртку и, уже выходя за дверь, бросила взгляд на конверт с приглашением. Белый, яркий, такой чужой в этой унылой обстановке. Ничего. Антарктида подождёт, какая разница. Я не собиралась туда ни сейчас, ни когда-либо. Легче съесть тазик перловки, чем пройти через их отбор.       Дверь захлопнулась, и я пошла вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, чтобы быстрее. В ушах звенел тихий отзвук утреннего кошмара или просто усталость. Пятый этаж, обычный город, серая панельная многоэтажка. Впереди ещё один учебный день, и после него следующий, и ещё, и ещё. Я почти привыкла. Почти.       Я сунула ноги в первые попавшиеся кроссовки, даже не глядя, свои или не свои или это мамины калоши я без понятия. Они оказались мои, потому что других в прихожей не было, и на том спасибо. Рюкзак на одно плечо, куртка молнией вверх, и дверь за спиной уже закрылась, когда я вспомнила, что не проверила, выключила ли утюг. Но утюг я не включала со вчерашнего дня, так что тревога оказалась ложной, просто организм требовал хоть какой-то паузы перед выходом, но времени на паузы не оставалось.       Лестница вниз, где попались ровно пять пролётов, а перила холодные и липкие от вечной сырости. Я перепрыгивала через две ступеньки, иногда через три, и на последнем этаже чуть не растянулась на разлитом кефире или чём-то таком же белом и противном. Подъездная дверь поддалась с привычным скрипом, и я вывалилась как бревно на улицу.       Мимо подъездов шла быстро, но не бегом. У меня нет сил бежать, да и смысла маловато, потому что часы на телефоне показывали уже без пятнадцати девять, а до школы топать и топать. Я срезала через пустырь, тот самый, который раньше был взлётной площадкой. Теперь там торчали кусты дикой малины и валялись остовы ржавых бочек, но если прищуриться и повернуть голову под определённым углом, ещё можно представить, как здесь раньше высилась огроменная площадь для запуска ракет в космос. Больше футбольного поля, для меня это всегда было запредельно много, как если бы весь наш район заасфальтировали и нарисовали белую разметку для космических кораблей. Управлял этим хозяйством какой-то чел с погонялом СПК. Не знаю, как его звали на самом деле, все звали просто СПК, и он целыми днями торчал в бытовке на краю площадки, курил «Винстон» и говорил про удельный импульс и гравитационные манёвры.       Потом пришла Черри тим. Я не поняла, что это за контора, но слухи ползли быстро: они выкупили проект с потрохами. Забрали чертежи, забрали оборудование, забрали даже ту бытовку, а СПК куда-то исчез. А что было дальше, мы уже никогда не узнаем, как бы сказал Леонид Каневский в своей программе. Может, ракеты всё-таки запустили, только с другой площадки. Может, всё разобрали на металлолом. А может, Черри тим собирала какие-то секретные данные о космосе, но это уже теория заговора, а я в них не сильна когда я в добром здравии.       Я шла через пустырь и думала о том, что сегодня точно опоздаю. Минут на пятнадцать, не меньше. Учителя уже привыкли, но каждый раз делают удивлённые мордахи, будто я впервые заявляюсь после звонка в первый же день после того как стала новенькой и перевелась в это Богом забытым место. Я свернула к школе, обогнула грязный газон с вытоптанной травой, вошла через чёрный вход, чтобы не маячить перед главным крыльцом, и поднялась на второй этаж. Коридор гудел, а первый урок уже начался, все сидели по классам, только я одна торчала у стенда с объявлениями, глядя на своё отражение в мутном стекле пожарного щита.       И тут я поняла, что забыла, как меня зовут.       Серьёзно. Я стояла и перебирала в голове варианты: Аня, ну нет, меня бы таким благим именем родители бы не назвали. Лена? Я терпеть не могу это имя. Может, Оля? Тоже нет. Имя крутилось где-то на языке, но отказывалось вылезать, спрятавшись за гулом утренней мигрени и ароматом хлорки из туалета. Я полезла в рюкзак, нашла старую тетрадку по алгебре, на обложке которой когда-то написала своё имя. Разобрать можно было с трудом. Чернила расплылись, бумага истёрлась, но я сложила буквы в слово и выдохнула. Точно. Меня зовут именно так. Или почти так. В любом случае, сейчас мне предстояло зайти в класс, и меня опять обзовут. Не по-настоящему обзовут, конечно, а назовут по фамилии, потому что фамилию все помнили, а имя вечно что-то рудиментальное, что существует, но в нашем случае потеряла своё значение. Меня это уже не обижало, скорее забавляло, но сегодня, после утра с летающими пятнами и муравьями под кроватью, забавляться не хотелось. Хотелось сесть за парту и не отсвечивать.       Я толкнула дверь, и все головы повернулись ко мне. Учительница истории подняла бровь.       — Опоздала, отличница наша, — констатировала она голосом, не требующим оправданий.       — Да, — согласилась я и прошла к своему месту. Кто-то с задней парты шепнул: «Вечно ты…» — я не расслышала конец фразы, но кивнула для приличия. Сев на стул, я достала тетрадь и уставилась в доску, где уже было написано число и тема про Наполеона.       В голове снова мелькнуло: а как там тот чел, СПК? Может, он тоже когда-то опаздывал куда-то важное, а потом пропал навсегда. Или не пропал. Мы никогда не узнаем. Леонид Каневский бы точно сказал: «Это останется загадкой». А я так и сидела на уроке, слушала про Бородинское сражение и пыталась не уснуть. Муравьи там, под кроватью, сейчас, наверное, пируют. Им хорошо. У них нет школы, нет имён, которые забываешь, и нет перловки на завтрак. Завидую немножко, если честно.

***

      Учительница что-то вещала у доски, водила указкой по карте, где разноцветные стрелки наползали друг на друга, и я делала вид, что слушаю. На самом деле я знала, чем кончится эта история. Русские победили, как всегда. А бедная Литва, получала урон от всех приколов, которые Российская Империя и Европа устраивали друг против друга. Через их территорию и войска шли, и беженцы, и эпидемии, и голод, и даже, кажется, один раз Наполеон на поле он там заночевал и похмелился с местными помещиками. Литву постоянно задевало по касательной, и мне стало её жаль, но не настолько, чтобы вникать в детали. Учительница говорила про Тильзитский мир, я кивнула в нужный момент, хотя на самом деле смотрела в окно, а потом перевела взгляд на, господи боже, класс.       И тогда я её заметила. На третьей парте среднего ряда, ближе к окну, сидела новенькая. Я её раньше не видела, а я бы запомнила такие красные красные. Даже не рыжие, они именно красные, как пожарная машина или как пачка «Мальборо» в старом фильме. Волосы длинные, но собранные в низкий хвост, а сверху накинут капюшон чёрной куртки, хотя в классе душно и никто больше не сидел в верхней одежде. Новенькая не снимала куртку, будто собиралась сбежать в любую секунду или просто заявляла таким образом, что правила её не касаются. Она сидела ровно, смотрела на доску, но я была почти уверена, что она тоже ничего не слушает.       Я сидела на задних партах, но не на самой последней. Потому что на последней, как обычно, расположились фрики… один рисовал свастоны на парте, второй слушал бразильский фонк через один наушник и подпевал себе под нос, третий спал, уткнувшись в учебник физики, хотя сейчас была история. Я на предпоследней, и оттуда новенькую можно разглядеть только в профиль, да и то с трудом, ведь мешали головы впереди сидящих и блики на окнах. Я вытягивала шею, наклонялась вбок, но каждый раз кто-то оказывался на пути. Казалось, весь класс сговорился спрятать её от меня.       Она была крупной, выше большинства девчонок, и сидела немного ссутулившись, будто пыталась казаться меньше, но у неё не получалось. Чёрная куртка топорщилась на плечах, из-под капюшона выбивалась красная прядь, и я смотрела на неё как заворожённая, пока учительница не спросила, кто хочет ответить про Бородино. Я не подняла руку, и слава всему славному (я ведь атеистка), потому что я думала совсем не о Бородино.       Я думала о перемене. В голове уже прокручивался сценарий как мой день будет украшен новым диалогом. Как это будет? Звенит звонок, все встают, я не спеша собираю тетради, новенькая тоже не спешит выходить, я подхожу к ней, и начинается разговор. Но что я скажу ей тогда? Что сказать, чтобы не выглядеть полной идиоткой? «Привет, ты новенькая?» — слишком тупо будет звучать, тем более от меня. «Мне нравится твоя куртка» — звучит как подкат из древности. «Откуда у тебя такие волосы?» — ага, сейчас она ответит: «Из парикмахерской, а что?» И я встану в лужу.       Может, спросить про урок? «Ты поняла что-нибудь про этот Тильзитский мир?» Нет, она подумает, что я или кругло-квадратная заучка или училка под прикрытием. Или спросить, как её зовут, но я забыла своё имя, а спрашивать чужое при таком раскладе как-то нечестно.       Я перебирала варианты и каждый казался хуже предыдущего. Может, вообще лучше не подходить. Может, просто пройти мимо и сделать вид, что она меня не зацепила. Но ведь зацепила. Красные волосы, чёрная куртка, осанка человека, который не боится занимать место. Мне хотелось просто стоять рядом с ней и смотреть, как она говорит, улыбается, поправляет вечную яркую прядь.       Я так увлеклась своими фантазиями, что не заметила, как урок закончился. Звонок прозвенел резко и громко, я вздрогнула и подняла голову. Класс зашумел, все начали двигаться, а я лихорадочно собирала ручки в рюкзак, одним глазом следя за новенькой. Она не спешила, закрыла тетрадь и поправила капюшон. Её движения плавные и какие-то отстранённые, будто она находилась в своей собственной вселенной и не собиралась никого туда впускать и кого-то выпускать.       Я взяла рюкзак, встала и сделала шаг к ней. Сердце колотилось где-то в горле (и я его кажись сейчас выплюну), а ладони потели, создавая количество пота примерно как полноценная река Елисей. Я шла мимо парт, лавируя между одноклассниками, которые почему-то решили, что самое время обсудить свои дела прямо в проходе. Новенькая уже поднялась и направилась к двери. Я тем временем ускорилась.       — Эй, — сказала я ей в спину, и голос прозвучал как у комара, которого перекормили витаминами.       Она не обернулась. Может, не услышала, а может, услышала, но сделала вид, что нет. Я остановилась у выхода в коридор, сжимая лямку рюкзака, и смотрела, как красный хвост удаляется в толпе. Ничего. Ещё будет время. Я подойду на большой перемене. Или после школы, или вообще завтра. А пока нужно было придумать что-то получше, чем «эй». Что-то, от чего она точно обернётся. Я побрела в сторону столовой, перебирая в голове фразы, и на одной из них — «Твои волосы похожи на закат над нефтеперерабатывающим заводом» — я застряла надолго. Это провал. Полный провал. Но отступать уже некуда.