lowjourney

      К орехам у меня особая любовь, и эта любовь взаимна ровно до того момента, пока моя тётка по линии отца, которая работала медсестрой, не объяснила, что если я съем хотя бы один кешью или миндаль, то могу с лёгкостью отправиться на тот свет. Причём самым прямым способом, так что горло закроет, дышать перестану, скорая не успеет, а если и успеет, то откачивать будут долго и с непредсказуемым результатом. С тех пор я носила в рюкзаке упаковку антигистаминных, которые мать купила по рецепту, и два автоматических шприца-ручки, которые в случае чего нужно воткнуть в бедро при первых признаках отёка. На уроках ОБЖ мы проходили, как пользоваться адреналином, и я сидела и думала, мол, опана, надо же, это про меня. Вроде как.       Орехи я вижу, господи, почти что везде. В шоколадках, в выпечке, в салатах, даже в той самой школьной перловке иногда попадались какие-то подозрительные хрустящие вкрапления. Я проверяла этикетки на любых продуктах с одержимостью параноика, потому что пропустить одну строчку с надписью «может содержать следы арахиса» было проще простого, а заплатить за это можно собственной жизнью. Иногда я думала что если меня террористы когда-нибудь возьмут в заложники, ублюдкам не придётся пытать меня раскалённым железом. Достаточно будет открыть банку арахисовой пасты и поднести к носу. Я сама расскажу всё, что знаю, и даже то, чего не знаю, лишь бы не задыхаться.       Но сегодня мысли об орехах ушли на второй план, когда я в столовой наткнулась на неё. Красноволосая девочка стояла у раздачи, рассматривала меню без всякого интереса, и теперь, когда я могла разглядеть её спереди, а не сбоку или со спины, я поняла, что попала окончательно. Она оказалась ещё красивее, чем мне казалось изначально. Лицо с чёткими, почти острыми чертами, бледная кожа, на которой красные волосы смотрелись как огонь на снегу. Глаза тёмные, с длинными ресницами, и она смотрела куда-то сквозь толпу, будто не замечая никого вокруг. Её куртка расстёгнута, под ней оказался чёрный свитер с высоким воротом, и вся она выглядела так, словно сошла с обложки журнала про панк-рок и уныние с примесью блевоты.       Я застыла с подносом в руках, хотя на подносе ничего нет, кроме пустой тарелки. Я не собиралась брать еду, потому что кашу не ела, а булочки в столовой мне казались подозрительного происхождения. Но я стояла и смотрела на новенькую, как баран на новые ворота, и мои ноги сами понесли меня в её сторону, хотя мозг кричал, ало, стой, идиотка, ты сейчас врежешься в колонну, уронишь поднос и будешь выглядеть как полная дура.       Я не врезалась в колонну. Я просто шла, смотрела на неё, представляла, как подойду и скажу что-то умное и остроумное, от чего она улыбнётся и предложит дружить. Или хотя бы просто не отвернётся. Мои мысли текли как кисель, они обволакивали реальность и заменяли её собственной, приятной, где я могла быть смелой и раскованной, где мои волосы не висели дошираком, а красная девочка сама подходила ко мне и начинала разговор. Я заплыла в этих облаках так далеко, что перестала замечать ступеньку.       Ступенька маленькая, почти незаметная, переход между плиткой и линолеумом, но мой носок зацепился за неё с абсолютной точностью и на этот раз меня подвёл, хоть и сделал что должен был сделать. Я полетела вперёд, раскинув руки, как мельница. Поднос выскользнул, тетради и учебники, которые я зачем-то держала не в рюкзаке, а в охапке, разлетелись по полу с противным шелестом и шлепками. Я приземлилась на колени, больно ударившись ладонями о кафель, и на мгновение всё замерло. Вокруг зашептались, кто-то засмеялся, и я услышала громкий и противный голосок, который перекрывал столовский гул.       — ХуЕва! — орал какой-то мальчик из параллельного класса, которого я видела впервые, но которого запомню на всю жизнь. — ХуЕва опять о хуях подумала! И упала!       Я подняла голову. Красная девочка смотрела на меня. Её лицо ничего не выражало, не видела я ни насмешки, ни удивления. Просто спокойное, почти отстранённое наблюдение, как за подопытной мышью, которая сделала что-то неожиданное для привлечения внимания.       А мальчик продолжал ржать. Я узнала этот прикол, это игра слов на моём имени. Не первый раз, и не последний. «Ева, Хуева, подумала о хуе». Гениально, тупоголовые остряки, вы первые такие умные, никто до вас не додумался. Вы такие юмористы, хе-хе, как мне смешно, я даже забыла посмеяться. Я принялась собирать тетради, прижимая локти к бокам, чтобы скрыть, как горят щёки. Красная девочка молча всё стояла и смотрела. Но потом она выдала:       — Помочь? — спросила она. Голос низкий, чуть хриплый, и это первое слово, которое она сказала при мне.       — Не надо, — прошептала я, потому что горло перехватило от стыда. — Сама справлюсь.       Она спорить не стала, потом кивнула и ушла так же резко, как и подошла. Взяла поднос, налила себе чай и направилась к свободному столику, не оглядываясь. Я осталась на корточках посреди столовой, с горой разбросанной макулатуры перед собой, и только сейчас заметила, что у меня из рюкзака выпал адреналиновый шприц. Красный колпачок, белый корпус. Лежит на полу, как доказательство того, что моя жизнь на самом деле это череда унижений, которые невозможно переплюнуть. Я сунула шприц обратно, собрала последнюю тетрадь и села за ближайший столик, вдали от всех. Руки тряслись, на коленях расцвели синяки, но больше всего болело не это. Болело осознание, что я так и не смогла нормально познакомиться, что красная девочка запомнит меня как Еву, которая упала ни с того ни с сего, и это будет наша единственная общая история.       Меня зовут Ева. Я не знаю, почему родители назвали меня именно так. Может быть, потому что это коротко и звучит забавно или потому что они уже тогда знали, что я вырасту одной большой шуткой, которую жизнь будет рассказывать при каждом удобном случае. Сначала аллергия на орехи, потом падение в столовой, потом выкрики про хуй. Шутка за шуткой, шоу продолжается, и весь мир театра, а я в нём главный клоун.       Я уткнулась лбом в сложенные руки и сидела так до тех пор, пока не прозвенел звонок на следующий урок. Красная девочка уже ушла, и её столик пустовал, только забытая салфетка лежала на краю, и я почему-то решила, что это знак. Не хороший и не плохой, просто знак, что сегодня не мой день, и лучше бы мне остаться в кровати, под муравьиные шорохи, далеко от людей, которые знают, как превратить моё имя в оскорбление.

***

      После того позора в столовой я сбежала в туалет и просидела там до звонка, уперевшись лбом в прохладную кафельную стену. В голове прокручивалась сцена падения опять и снова, и каждый раз я краснела сильнее, хотя вокруг никого нет, сопровождало меня только что-то вроде запаха хлорки и вечно капающей трубы. Чтобы отвлечься, я начала вспоминать, что хорошего случилось за последнее время, и на ум пришли только дыни.       Речь с самой собой у меня зашла о тех самых, что я посадила на бабушкином огороде прошлым летом, когда решила поэкспериментировать с удобрениями. В интернете нашла какой-то древний форум, где люди обсуждали, как повысить урожайность с помощью нестандартных методов, и один чел, который вероятно страдал от синдрома Аспергера, советовал добавлять в почву настой из мухоморов и ещё какой-то травы, название которой я забыла, потому что оно было написано на латыни и состояло из более чем десяти букв. Я последовала инструкции, и через месяц дыни выросли огромные, жёлтые, с оранжевыми прожилками на корке, и когда я разрезала первую, из неё пошёл такой густой сладковатый запах, что у меня закружилась голова. Я не стала их есть, потому что дыни предназначались для продажи на рынке, но соседский кот, который вечно лазил по участку, съел одну упавшую и потом три дня сидел под кустом смородины с остекленевшими глазами и ловил ртом прозрачных бабочек. Люди на огороде, проходившие мимо забора, часто спрашивали, а точно ли я не занимаюсь допингом овощей, потому что такие дыни в наших краях росли разве что в Голландии, да и то не всегда. Я пожимала плечами и говорила, что я за здоровый образ жизни, и если есть дыни, то только натуральные, выращенные без химии. И это чистая правда, потому что моя программа поддержки ЗОЖ заканчивалась на пункте «алкоголь — фу, можно только по праздникам, и то не на всех, и то чуть-чуть». Сидра я выпивала за год литра полтора, не больше, а крепкое не переносила на дух. При этом я любила отговаривать других, мол, если кто-то из одноклассников доставал банку энергетика, я морщилась и говорила, что сердце не резиновое (может спросить а почему оно вдруг без стука), а если кто-то курил за школой, я делала замечание, хотя сама иногда затягивалась, когда никто не видел. Гипокризия чистой воды, но мне казалось, что я делаю мир лучше, по крайней мере на пару квадратных метров вокруг себя.       Из туалета я вышла уже после того, как прозвенел второй звонок. Коридор опустел, и я почти добежала до кабинета биологии, когда меня перехватила какая-то тётка. Я её раньше не видела, возможно, новая завуч или психолог, которую наняли на полставки, чтобы делать вид, что в школе заботятся о ментальном здоровье учеников. Она в строгом сером костюме, с папкой в руках и с таким лицом, будто я накинула ей порчу на тысячелетие, параллельно этому усыпляя её домашнего питомца.       — Нокстрайн, — сказала она, и фамилия прозвучала как приговор. — Ты почему не на уроке?       Я замерла. Это моя фамилия, несклоняемая, как и положено приличной фамилии, чтобы учителя мучились с падежами. Я её не выбирала, но звучало это вполне себе ничего, почти как название марки сигарет. Внутри меня что-то щёлкнуло, и я вспомнила свои уроки актёрского мастерства.       Я ходила в театральный кружок два года назад, потому что мать сказала, что мне нужно развивать софт скиллы и учиться работать с голосом. Это тот ещё опыт… преподавательница с манерами полуубитого гуся заставляла нас представлять себя деревьями, камнями, стенами или куском говна, и я в какой-то момент настолько вжилась в роль ржавой водосточной трубы, что расплакалась и не могла остановиться полчаса. Все остальные дети смотрели на меня с ужасом, потому что я стояла у стены, обхватив себя руками, и из моих глаз текли слёзы, а я повторяла: «Я труба, я буквально теку, меня никто не чинит». Преподавательница сказала, что это самый реалистичный образ, который она видела за десять лет работы, но посоветовала взять паузу в занятиях, потому что я «слишком сильно погружаюсь в материал». Я обиделась и ушла, хотя на прощание сыграла сцену расставания с театральной жизнью так драматично, что у одной девочки случился феерический шок.       С тех пор я редко использовала свои навыки, но сейчас, стоя перед серой тёткой с папкой, я поняла, что пришёл звёздный час. Я нахмурилась, сделала глубокий вдох и схватилась за живот с таким выражением, будто внутренности скручивает в узелок с бантиком.       — Мне плохо, — сказала я жалобно и даже добавила дрожь в голос. — Живот болит. Срать хочется. Я сейчас обосрусь.       Тётка попятилась. Её лицо вытянулось, и она на секунду потеряла свою официальную невозмутимость, сменив выражение лица на смесь отвращения и паники. Я усилила эффект, слегка согнувшись и заохав, при этом я осторожно пододвинулась к стене, чтобы в случае чего опереться, даже на удивление не переигрывая.       — Может быть, тебе лучше пойти в медпункт? — неуверенно предложила она, и я заметила, что её рука с папкой опустилась ниже, как будто она пыталась закрыться от меня.       — Не дойду, — прохрипела я. — Тут ближайший туалет в конце коридора, если я сейчас не успею, будет катастрофа на уровне Чернобыля локального масштаба.       Я понятия не имею, что несла, и почему сравнила это с Чернобылем, но прозвучало убедительно, потому что тётка окончательно растерялась. Она открыла рот, чтобы сказать что-то про «здоровье прежде всего», но я уже развернулась и быстрым шагом, почти бегом, направилась в сторону туалета, оставив её позади с открытым щёлкающим ртом. За углом я сбавила скорость, прислонилась к подоконнику и выдохнула. Актёрское мастерство сработало безупречно. Никто не любит иметь дело с человеком, который вот-вот жидко обосрётся, это универсальный защитный механизм, работающий безотказно в 5 из 6 случаев.       Я улыбнулась своим мыслям и вдруг вспомнила про красную девочку. Интересно, видела ли она моё падение? И если видела, то как теперь ко мне относиться? Наверняка считает идиоткой, которая не умеет ходить и при этом прикидывается больной, чтобы не идти на биологию. Я вздохнула и выдохнула, пока я вспоминала как в моей жизни было много провалов, но этот почему-то ощущался особенно острым, потому что я впервые за долгое время хотела произвести на кого-то впечатление, а произвела впечатление клоунессы из цирка фриков.       Ладно, впереди ещё целый день, и может быть, я смогу реабилитироваться. Или не смогу. Скорее всего, не смогу. Но по крайней мере я не обосралась перед завучем, и это уже маленькая победа, которую я готова занести себе в актив. Дыни, конечно, лучше, чем этот день, но дыни кончились, а день продолжался, и мне нужно как-то дожить до вечера, а потом до завтра, а потом до конца учебного года. Муравьи под кроватью, наверное, живут намного проще, и как же я им завидую. У них есть только колония, еда и тишина, даже думать не надо, извилины вообще бы не понадобились.       Красная девочка сидела сейчас на биологии… или на чём? Я честно говоря расписание в последний раз смотрела в начале года. После истории я не помню уже что дальше. А я стояла у окна на втором этаже и смотрела, как дворник сгребал листву в огромную синюю кучу, которая больше напоминала гниющее сердце какого-то инопланетного монстра, чем результат осеннего листопада. Я выиграла битву, но ещё не победила в войне с школой и её устоем. Серая тётка с папкой махнула рукой, сказала что-то про «в следующий раз предупреждай заранее» и исчезла за дверью учительской, а я осталась стоять с чувством вроде ура победа, смешанного с лёгким привкусом вранья. Освобождение на сегодняшний день уже у меня в кармане, вернее, в голове, потому что никакой справки никто не выписывал, но формально я могла не возвращаться в класс, и это ура победа. Война, однако, продолжалась. Школа не закончилась, уроки не отменились, и рано или поздно мне пришлось бы сдавать все эти контрольные, писать сочинения и делать вид, что меня волнуют логарифмы. Но не сегодня. Сегодня я уже свободна, как муравей, который нашёл крошку печенья и утащил её в колонию под покровом темноты.       Оставалось решить главную дилемму, звонить маме или лучше не звонить. Если позвонить и сказать, что мне стало очень плохо, то нужно сыграть убедительно, потому что мать знала меня, как облупленную, и могла раскусить фальшь за две секунды. С другой стороны, если не звонить, то можно просто уйти из школы и провести оставшееся время где-нибудь в городе, и тогда появлялся шанс случайно увидеть красную девочку после уроков. Ну, почти случайно. Я могла бы подождать у выхода, сделать вид, что потеряла ключи или просто залипла в телефон, и когда она пройдёт мимо, окликнуть её, уже не «эй», а что-то более осмысленное, например, «извини, ты не знаешь, который час?». Правда, у меня на запястье есть часы, но это уже по мелочи.       Выбор оказался тяжёлым, как чемодан, набитый ртутными лампами. Если я звоню маме, то должна лечь спать, потому что больной человек не шатается по улицам, это вызвало бы много вопросов. Если я не звоню, то весь день свободен, но мать может случайно узнать, что меня нет в школе, и тогда устроит допрос с пристрастием, и моё актёрское мастерство окажется бесполезным перед жёсткой материнской интуицией, которая работала лучше радара, улавливающий любую неровность в моём голосе.       Я стояла у окна и смотрела, как дворник поджёг листву. Синяя куча превратилась в оранжевую, потом в чёрную, и по школьному двору пополз едкий дым, пахнущий осенью и концом чего-то большого. В дыму мне мерещилась красная девочка, но это просто галлюцинация, потому что она сидела в классе и слушала про строение инфузории-туфельки. Я решила не звонить.       В конце концов, иногда нужно рисковать. Если мать узнает, скажу, что мне стало лучше после того, как я вышла на свежий воздух, и что я даже сходила в библиотеку, чтобы подготовиться к контрольной. Звучало почти правдоподобно. Библиотека стала моим алиби на все случаи жизни, потому что туда никто не ходил, и библиотекарша вечно спала за столом, уткнувшись в детектив Донцовой, чьи книги мне никогда не нравились.       Я спустилась на первый этаж, надела куртку и выскользнула из школы через запасной выход, который вёл во двор, где только что догорала листва. Угли ещё тлели, и от них шло тепло, которое странно сочеталось с холодным ветром. Я постояла минуту, глядя на пепел, и пошла в сторону городского парка, где можно было посидеть на лавочке и подождать, когда закончатся уроки. Красная девочка наверняка выйдет через главный вход, и я успею её заметить, если буду на месте около двух часов. Ох, довольно долго ждать придётся.       А если не успею, то ничего страшного. Я попробую завтра, а потом и послезавтра, я не ограничена по времени, в большинстве случаев, естественно. В конце концов, у меня есть целая жизнь, чтобы подойти к ней и сказать что-то умное, а не просто что-то бякнуть и упасть на ровном месте. Хотя, если честно, падение было даже забавным. Может быть, она запомнила меня именно благодаря ему как ту, которая полетела вперёд, раскинув руки, будто пыталась взлететь и забыла про силу гравитации. В этом есть что-то почти поэтическое.       Я села на лавочку, достала из рюкзака половинку сухого батона и откусила. Жевать если честно там нечего, но я жевала, думая о своём. Я ещё думала про тётку, которая отступила перед угрозой внезапного обсёра. Жизнь такой комичной особы как Евы Нокстрайн, которая иногда падает, но всегда встаёт, звучало как избитый анекдот, что прям говорила мне, что я кажись делаю что-то делаю не так.       А пока я ждала, время тянулось как жвачка, которую разжевали на сто первом цикле. Я считала ворон, голубей, собак на поводках и бабулек с сумками. Их много, но ни одной красной девочки. Только серость, уныние и запах дыма, который почему-то напоминал мне о той дыне, которую съел соседский кот, после чего он три дня ловил бабочек. Может быть, красная девочка и была такой же галлюцинацией. Я её выдумала? Надеюсь нет, ведь мой мозг вряд ли бы мог сгенерировать что-то такое. Но она стояла в столовой, говорила низким голосом, и я видела каждую прядь её волос. Такое не выдумывают. По крайней мере, я так себе представляла, потому что моё воображение обычно рисовало более странные вещи. Или нет. Реальность страннее всего, что я могла придумать. Например, недавно я видела, как на пустыре, где раньше была взлётная площадка СПК, какой-то мужик пытался запустить воздушного змея из мусорных пакетов, и змей взлетел, но потом запутался в проводах и повис, как повешенное пугало. Я тогда подумала, что это метафора всей моей жизни или просто дурацкий случай, может быть второе.       Я достала телефон, а мать не звонила. Уже хороший знак. Значит, никто не донёс, что меня нет на уроках. Или донёс, но ей кристально плевать. И то, и другое меня устраивало.       Оставалось ждать. Ещё час, а потом и все два. Потом я пойму, что красная девочка ушла через чёрный ход или её забрали на машине, и тогда я пойду домой, лягу на кровать, послушаю муравьёв и подумаю о том, что жизнь это череда упущенных возможностей, и моя главная возможность сейчас сидит на биологии и переписывает конспект, даже не подозревая, что где-то на лавочке её ждёт дурочка с половинкой батона и смутными надеждами на что-то лучшее.       Я резко вслух засмеялась. Ворона, сидевшая на ветке, испугалась и улетела. Я посмотрела ей вслед и подумала, что вороны, наверное, единственные существа, которые понимают меня без слов. Но вороны не носят красные волосы и не отвечают как красная девушка, так что они мне не помощницы. Я положила батон обратно в рюкзак, встала и пошла к школе. Потому что ждать на лавочке глупо. Гораздо разумнее подойти к выходу, когда прозвенит звонок, и сделать вид, что я только что вышла из библиотеки. Так я и поступила. Прозвенел звонок и двери распахнулись. Передо мной прямо там хлынул поток учеников. Я встала у стены, подняла воротник и спрятала лицо. Новая цель теперь искать красное пятно в цветном море.       И я так и не нашла, как бы не пыталась. Толпа растаяла, двор опустел, а я осталась стоять с чувством, что меня обманули. Не кто-то конкретный, а сама судьба надо мной поугарала, пока она подсунула мне красную девочку на один день, показала её спереди, сбоку, спереди ещё раз, а потом спрятала, чтобы я сходила с ума от неизвестности.       Я развернулась и пошла домой. В голове вертелась глупая мысль: «Шестерёнка девятого калибра зацвела в микроволновке, закручивая левое плечо. Трактор не виноват, он просто пел про пододеяльник под обоями». Я не знала, откуда взялась эта фраза, но она меня успокаивала. Может быть, в ней есть смысл. А может быть его никогда там и не было как и во всём остальном.

***

      Я потом пришла домой, с трудом разулась, поскольку одолевала лень, потом прошла в комнату и плюхнулась на кровать. Муравьи зашуршали в знак приветствия. Я потянулась рукой под кровать, пошуршала пачкой печенья, достала одну штуку и разломила его на мелкие кусочки и высыпала на пол. Через минуту колония ожила, маленькие чёрные тела засуетились, утаскивая добычу.       — Вы хоть не предадите, — сказала я муравьям. — Вы заняты делом. В отличие от некоторых.       Муравьи не ответили, но я и не ждала ответа.       Я закрыла глаза и представила, что красная девочка сидит на соседней парте, поворачивается ко мне и говорит: «Привет, Ева. Хочешь, после уроков сходим в парк?» И я говорю: «Да, конечно, я двумя руками и двумя ногами за!», и мы пойдём туда, куда мне подскажет сердце. Но в реальности я получала в ответ только шуршание муравьёв и комок батона в рюкзаке. Я вздохнула и решила, может завтра начнётся новая жизнь. А сегодня я просто отдохну и подумаю о том, как красиво звучит «Нокстрайн, ты почему не на уроке», когда это говорит красная девочка, а не серая бабулька с папкой. Может быть, когда-нибудь она так и скажет. Может быть, я даже отвечу ей что-то умное, а не «я щяс обосрусь».

***

      Мать была на работе, и это означало, что как минимум до шести вечера квартира принадлежала мне со всеми вытекающими последствиями в виде полного отсутствия вертикальной активности и моральных обязательств перед кем бы то ни было. И никто мне не будет орать, что я ленивая сволочь. Я извлекла из недр рюкзака дубликат ключа, который всегда носила с собой на всякий пожарный случай. Правда, пожарным этот случай никогда не был, но ключ лежал себе и лежал, грел душу своей бесполезной готовностью. Я провернула его в замочной скважине с такой лёгкостью, будто открывала неизученный портал в измерение, где нет ничего что меня достало и нет ничего что могло бы испортить мой день и вечер тоже.       Внутри тихо, пахло вчерашними котлетками и ещё чем-то неуловимо пыльным, как в библиотеке, где книги не открывали годами. Я скинула кроссовки прямо в коридоре, даже не пытаясь поставить их ровно, прошлёпала босиком в зал и рухнула в кресло, которое стояло ровно напротив телевизора, как трон, предназначенный для ленивой королевы без короны с пультом в руке. Телевизор я включила не сразу.       Сначала прошлёпала на кухню, открыла холодильник и нашла там то, что искала, а именно заманчивый на вид тортик, выглядящий как маленький сюрприз в прозрачной упаковке, а сверху надпись «Бисквитный с масляным кремом» и жирной пометкой в углу «БЕЗ АРАХИСА». Полнейший джекпот, удача мне улыбается во все зубы. Я даже один очень смешной короткий видеоролик из интернета вспомнила, где мужик орал, что несёт тортик с криками «Я несу тортик». Но меня интересовала важная отметка на упаковке, ведь именно она, лично для меня, важнее названия, состава и даты изготовления вместе взятых, потому что арахис в моём присутствии был единственным врагом страшнее, чем мать, узнавшая о прогуле по надуманной причине, которую я очень убедительно преподнесла. Я отломила кусок прямо через целлофан, не заморачиваясь с тарелками, плюхнулась обратно в кресло, включила телевизор и приготовилась наслаждаться ничегонеделанием в его самой чистой, неразбавленной форме.       Тортик вкусно таял на языке, пропитанный масляной сладостью, пока пульт переключал каналы с такой скоростью, будто я пыталась поймать сигнал с Марса или сразу сделав пафосный замах на Плутон, и вдруг на одном из них, где обычно показывают что-то про политику или про то, как правильно варить борщ, я услышала фразу, от которой замерла с открытым ртом и куском бисквита, застрявшим где-то между небом и желанием жить дальше.       «Кристофер Нолан выкупил у сестёр Вачовски права на франшизу «Матрица».»       Сначала мне показалось, что я неправильно расслышала. Может быть, произошёл локальный взлом телеэфира, ведь в наших краях полно всяких безумцев, а может быть, у меня начались слуховые галлюцинации на фоне недосыпа и перлового голодания. На крайняк, у меня возникло предположение что это какая-то новая программа с сатирой тонкой степени толщины, где люди разыгрывают друг друга с помощью фейковых новостей. Но диктор продолжал вещать своим ровным, как асфальт под катком, голосом, и каждое следующее слово только сильнее разгоняло её по абстрактной шкале абсурда, где верхушкой правит явление под именем «Сырная тарелка».       Я отложила тортик на подлокотник, потому что жевать внезапно расхотелось, и уставилась в экран, как бабулька, увидевшая в «Поле чудес» знакомого соседа. Диктор, мужчина лет пятидесяти с идеальной укладкой и галстуком, только завязанным на вид настолько туго, что казалось, что перед эфиром этот бедолага хотел повеситься.       — Согласно официальному заявлению Warner Bros., сделанному сегодня утром, Кристофер Нолан приобрёл у Ланы и Лилли Вачовски полные права на вселенную «Матрицы». Сумма сделки не разглашается, но инсайдеры сообщают, что речь идёт о девятизначной цифре и пакете акций, который позволит сёстрам оставаться в проекте в качестве консультантов на безвозмездной основе.       Тот самый Нолан, который снял «Начало», которое никто не понял с первого раза, и «Оппенгеймера», под которого я уснула на двадцатой минуте, а потом проснулась с отпечатком собственной пряжки на щеке? Честно, я не люблю байопики. Не мой жанр вообще. Но вот если бы был байопик про красную девочку, я бы может бы пересмотрела своё мнение. Только вот меня удивляет как все с ума посходили в этом вашем Голливуде, это просто звучит угарно. Это было всё равно что услышать, что Микеланджело продал «Давида» в частную коллекцию, а взамен ему подарили пожизненный запас мраморной крошки и право иногда приходить и смотреть на статую через стекло. Диктор продолжал сыпать деталями:       — По предварительным данным, Нолан планирует полную перезагрузку франшизы. Ни Киану Ривз, ни Кэрри-Энн Мосс, ни Лоуренс Фишбёрн не будут приглашены к участию. Главную роль, по слухам, может исполнить Киллиан Мёрфи, которого режиссёр называет своим талисманом и главным источником вдохновения для новых проектов. Действие новых фильмов развернётся не в симулированной реальности, а во сне главного героя, который просыпается внутри другого сна, внутри третьего, и так до бесконечности, пока зритель не перестанет понимать, где сон, где явь, а где просто желание выключить телевизор и пойти выпить чаю.       — Это какой-то бред больного наркомана, — сказала я вслух.       Муравьи под кроватью взволнованно зашевелились, но я не обратила на них внимания, потому что я слишком занята перевариванием услышанного. И тем временем диктор словно предполагал такую реакцию и решил провести над моей психикой фаталити и выдаёт:       — Кристофер Нолан уже прокомментировал сделку в своём микроблоге. Цитируем: «Вселенная «Матрицы» всегда была для меня источником вдохновения. Я вижу в ней огромный потенциал для исследования концепций времени, памяти и самоидентификации. Моя «Матрица» не будет историей о красной и синей таблетке. Это будет история о том, как выбрать таблетку, проглотить её, а потом усомниться, была ли она вообще. Или это была не таблетка, а ложка. А ложки не существует. И вас тоже. И меня. И всего этого интервью».       Кусок бисквита, забытый на подлокотнике, начал медленно сползать на пол, но мне уже всё равно, потому что мой мозг, привыкший к странностям, вдруг перестал справляться с потоком информации и решил взять тайм-аут.       На экране сменилась картинка. Теперь показывали какое-то интервью с сестрами Вачовски, а мне запомнилась одна из них, которая со своим рыжим дошираком на голове выглядела как детский аниматор. А само интервью, снято, судя по качеству, ещё в прошлом тысячелетии. Они сидели в кожаных креслах, курили, или делали вид, что курят, и говорили о том, что никогда не продадут права на «Матрицу», потому что это их детище, их главный посыл в мир о том, что реальность иллюзорна и что мы все живём в гигантском симуляторе, где каждый выбор это всего лишь программа, написанная кем-то сверху. А потом их слова наложились на закадровый голос диктора:       — Как мы видим, за прошедшие годы мнение режиссёров кардинально изменилось. Финансовые трудности, разногласия со студией и желание сосредоточиться на новых проектах, по словам источника, близкого к семье Вачовски, сыграли решающую роль в принятии этого сложного решения.       «Сложное решение» это продать душу франшизы человеку, который любит путать зрителей так, что те выходят из кинотеатра и идут не к выходу, а в стену, потому что уже не верят, что стена настоящая? Я представила себе рекламный плакат нового фильма: Киллиан Мёрфи с острыми скулами, смотрящий вдаль пустым взглядом, и надпись: «Вы никогда не выйдете из этого кинотеатра, потому что выхода не существует. Кинотеатра тоже нету, и вас тоже, просто свет неправильно падает».       Я непроизвольно хихикнула, а потом засмеялась громче, потому что абсурд происходящего достиг той стадии, когда единственным адекватным ответом может быть только истерический смех, граничащий с желанием залезть под одеяло и не вылезать оттуда до конца марта следующего года.       Эта новость похожа на тупой анекдот, который рассказывает дед под температурой 40.1 градус, залечивая раны водкой, которой раньше заправлял трактор. Сюжет такой: приходит дед к врачу, а врач говорит: «У вас, батенька, не простуда, а буйство фантазии на почве хронического алкоголизма». А дед отвечает: «А я и не знал, что фантазия это болезнь. Я думал, это способ выжить в мире, где Кристофер Нолан снимает перезагрузку «Матрицы» без Киану Ривза, но с Киллианом Мёрфи и бесконечными вложенными снами». А врач ему: «Зато теперь мы знаем, что ложки действительно нет. И вас нет. И меня нет. И кабинета. Ах да, и водки тоже не было, вы просто представили, что заправляли трактор». Я захохотала в горлосину, и мои смешинки, отражаясь от стен, множились и возвращались ко мне многократным эхом, создавая иллюзию того, что в комнате находится целая толпа людей, которым тоже крайне смешно, хотя на самом деле смешно только мне и, возможно, муравьям под кроватью, которые, как известно, обладают тонким чувством прекрасного.       Телевизор продолжал вещать, но я уже не слушала. Я откинулась на спинку кресла, уставилась в потолок, на котором уже не видно никаких пятен… ну, кроме старого, от протечки, которое мы заклеили обоями ещё год назад. Так и думала о том, что жизнь это штука фантастическая, но явно не в том смысле, в котором её понимают создатели научно-фантастических фильмов, включая псевдонаучные тоже.       Я дотянулась до пульта и выключила телевизор. Тишина в комнате стала чересчур густой и вязкой, будто кто-то разлил по полу патоку, и я сидела в этой патоке, обдумывая новость, которая заставила меня потерять аппетит к тортику, а это, доложу я вам, показатель высокого уровня шока, потому что тортики я не теряла даже в тот день, когда узнала, что соседского кота укусила летучая мышь и он три дня летал по двору с крыльями из мусорных пакетов.       Я взяла тортик, доела его молча, без всякого удовольствия, просто механически пережёвывая, и подумала, что, может быть, это всё-таки галлюцинация. Может быть, я всё ещё лежу в кровати и мне снится, что я пришла домой, включила телевизор и услышала самую идиотскую новость в своей жизни. А на самом деле никакого Нолана нет, никакой «Матрицы» нет, и меня самой нет, а есть только густая тьма и трактор, который поёт про пододеяльник под обоями, но я уже никогда об этом не узнаю, потому что проснусь, и всё будет как прежде. Хочу всё назад, хочу чтоб опять всё было настолько скучно и серо, чтоб я не помнила что вчера происходило, а не вот это вот всё.       Но я не проснулась. Я сидела в кресле, смотрела на тёмный экран телевизора, в котором отражалось моё собственное лицо с крошками от торта на губах, и чувствовала, как где-то в глубине сознания зарождается мысль, что, возможно, эта новость самый страшный фильм ужасов, который я когда-либо видела, а я ведь не так давно всю франшизу «Пункт назначения» пересматривала, потому что в прошлом году мы с одноклассниками устроили марафон на хэллоуин, и я после этого неделю боялась заходить в тёмную комнату, даже если свет включён.       Я вздохнула, потянулась за пультом, чтобы включить телевизор обратно и проверить, не показалось ли мне всё это, но рука замерла на полпути. Моё внутреннее чутьё, которое некоторые индивидуумы назвали «шестом чувством», как у собак прям, решило мне подсказать нервными окончаниями на правой ягодице, что это не стоит свеч. Я отложила пульт, встала с кресла, прошлёпала в спальню и рухнула на кровать, лицом в подушку. Муравьи подо мной взволнованно зашуршали, обсуждая, видимо, моё внезапное вторжение в их личное пространство и непонятное поведение, которое они привыкли ассоциировать с человеческой глупостью и импульсивностью.       — Не обращайте внимания, — сказала я в подушку. — Я просто переживаю культурный шок. Он пройдёт, однажды…       Муравьи успокоились и продолжили свои муравьиные дела, а я лежала и думала о том, что, наверное, красная девочка, если бы она сейчас сидела рядом, сказала бы что-то типа: «В конце концов, это просто фильмы. Они не имеют значения».       Но я знала, что имеет. Потому что фильмы, книги, музыка это единственное, что остаётся, когда реальность становится слишком скучной или очень страшной. И когда кто-то берёт и перекраивает твою любимую вселенную под себя, это как если бы он залез к тебе в голову и переставил все воспоминания местами, так что ты больше не понимаешь, где правда, а где очередной вложенный сон.       Вот такая вот тягомотина.

***

      Время ползло как эстонская беременная улитка, у которой лапки перебинтовали после неудачного забега. Судя по часам на стене, где секундная стрелка дёргалась с такой агонией, будто её пытали раскалёнными пинцетами, сейчас в школе шёл предпоследний урок, и красная девочка сидела где-то там, на парте среднего ряда, переписывала конспект или смотрела в окно, а я лежала на кровати, пялилась в потолок и чувствовала, как скука пожирает меня изнутри кусок за куском. Пока у остальных шла школьная жизнь со всеми приколами, я просто разлагалась заживо в собственной комнате, отделённая от внешнего мира тонкой стеной и полным отсутствием гаджетов.       Телефон у меня забрали пару дней назад. Это трагедия моего личного масштаба, сопоставимая разве что с тем днём, когда в городе отключили горячую воду на две недели, и мне пришлось мыться в тазу, как средневековому крестьянину, у которого никогда не было ни нормального душа, ни доступа к технологиям двадцать первого века. История дурацкая, как и всё, что я делаю по жизни. Я решила проверить, что будет, если сунуть паяльник в жопу. Чисто ради интереса. Не потому что я хотела себе навредить или что-то доказать, а просто потому, что мне стало любопытно, как оно работает. Ну, знаете, как маленькие дети суют пальцы в розетку, чтобы понять, почему мама кричит «нельзя». Только у детей имеется хоть какой-то шанс, что они вырастут и забудут об этом эпизоде своих глупостей и приступов брейнрота. А мне уже достаточно много лет для школьницы, и мать заявила, что если я не могу обращаться с техникой ответственно, то и пользоваться ей не буду. Телевизор она забрать не могла, потому что он висел на стене, а паяльник она спрятала в гараж, телефон изъят и отправлен в далёкую ссылку на верхнюю полку шкафа в родительской спальне.       С тех пор я расчёсывала волосы только расчёской, потому что мысль использовать для этого телефон даже не приходила в голову, да и мать бы не оценила. Она иногда сама расчёсывала меня, когда у неё имелось настроение, сидела на краю кровати, водила пластмассовыми зубьями по моим вечно спутанным патлам и говорила что-то успокаивающее, вроде «ну почему у тебя такие колтуны, ты же не в джунглях живёшь», и я в такие моменты чувствовала себя почти человеком, но не прям чтоб человеком. Но мать сейчас на работе, а я сидела одна, и мои волосы свисали вниз в том самом состоянии доширака, при котором любая уважающая себя курица в супе выглядит более презентабельно, чем я.       В комнате родителей тихо и пыльно, как в музее, который никто не посещает. Я зашла туда, потому что больше идти куда-то некуда, и моё внимание привлёк старый, толстый ноутбук с закруглёнными углами и матовым экраном, который, если его включить, издавал звук, похожий на взлёт истребителя, заправленного керосином с примесью отчаяния. На крышке красовалось с десяток наклеек, которые налепляли все члены семьи, кому было не лень, по очереди на протяжении последних пяти лет. Там есть даже наклейка с мордой кота в очках, подписью «I have no idea what I'm doing», наклейка с лицом Альберта Эйнштейна, показывающего язык, наклейка с логотипом какой-то рок-группы, предполагаю, что Nirvana, которую никто не слушает, и ещё одна с надписью «Мама права» — видимо, для моральной поддержки. На самой крышке, под этими наклейками, уже ничего нельзя разобрать, и казалось, что ноутбук не работает уже лет десять, но он работал. Чудеса техники, о которых слагают легенды космонавты на дальних станциях, которые почтят память Аполлона-13.       Я открыла крышку, нажала на кнопку включения и принялась ждать, пока операционная система соизволит загрузиться. Процесс занял примерно столько же времени, сколько потребовалось бы мне, чтобы вручную перебрать все муравьиные ходы под кроватью, но в итоге на экране засветился рабочий стол с безвкусными обоями в виде альпийского луга и пиктограммой корзины, которая, судя по виду, никогда не видела настоящего мусора.       Я щёлкнула по ярлыку браузера. Открылась стартовая страница какого-то древнего поисковика, который, наверное, помнил ещё времена, когда интернет передавался через свисток и медные провода. Я побродила по новостям, но везде писали одно и то же: Нолан, «Матрица», Киллиан Мёрфи, бесконечные вложенные сны, и даже страшный сон о том, что перловка может оказаться полезной, казался мне теперь не таким уж и страшным. Мне быстро надоело, и я закрыла браузер.       В меню Пуск я нашла «Стандартные игры», а среди них нашлась и легендарная Косынка. Я открыла её и сыграла пару партий, перекладывая карты с такой же надеждой на успех, с какой люди пытаются выиграть в лотерею, зная, что вероятность их выигрыша примерно равна вероятности того что лотереи реально работают. После третьего проигрыша мне так надоело, что я закрыла карты, чувствуя, как мои мозги потихоньку превращаются в то блюдо, которое подают в школьной столовой под видом «бефстроганов».       Но тут есть ещё одна иконка. Я заметила её в самом низу списка, почти на самом дне, где обычно прячутся программы, о которых все забыли, но которые почему-то всё ещё там сидят, как тот дед, который рассказывал анекдот про трактор и алкоголизм. Иконка выглядела как фиолетовое пятно с разводами, и подпись гласила: «Purple Place».       Я конечно захотела кликнуть на такое заманчивое предложение. Загрузилось что-то удивительно простое, почти детское. Окно в фиолетовых тонах, с яркими, нарисованными от руки персонажами, которые напоминали мне пластилиновые фигурки, только пластилин импортный, а мультфильм явно делал человек, который никогда не видел адекватной анимации, но слышал о ней краем уха.       Так и зависла в этой игре минут на двадцать или на тридцать, я точно не знаю сколько, так как не считала. Время снова потеряло смысл, и я сидела в кресле отца, пялилась в экран ноутбука, тыкала мышкой в кепки и галстуки, и думала о том, что мир, наверное, сошёл с ума, если самая интересная игра, доступная мне в этот момент, это примерочная для лилового овоща с претензиями на высокую моду. Вот так же я сейчас пытаюсь подобрать наряд для своей души, чтобы выйти в люди и не ударить в грязь лицом перед красной девочкой. Я перебираю в голове варианты фраз, улыбок и жестов, надеюсь, что хоть что-то из этого подойдёт и вызовет у неё одобрительную улыбку, а не гримасу отвращения или недоумения.       Выключать шайтан машину я не стала, решила просто захлопнуть крышку, чтобы он ушёл в спящий режим, и некоторое время смотрела на наклейки. Всё это казалось мне сейчас какими-то шрамами на теле техники, которую когда-то любили, потом забыли, а теперь она лежит на столе, пылится и ждёт, когда её снова включат, чтобы продемонстрировать миру кулинарные способности в выпечке виртуальных тортов.       Я встала с кресла, подошла к окну и выглянула на улицу. Во дворе совершенно пусто. Только ворона сидела на ветке, смотрела на меня своим чёрным глазом и, кажется, ждала, когда я сделаю какую-нибудь глупость, чтобы потом рассказать об этом другим воронам. Я показала ей средний палец, и она обиженно улетела.       Мне захотелось обратно в школу. Нет, я ни в коем случае не соскучилась по урокам или по учителям, которым тотально плевать, помню ли я, когда случилось Бородинское сражение, я только помню, что там была красная девочка, и пока я сидела здесь, играла в идиотские игры на старом ноутбуке, она жила своей жизнью, возможно, разговаривала с кем-то, смеялась, поправляла свою красную прядь, и я всего этого не видела и никогда не узнаю, если не сделаю что-то прямо сейчас.       Я посмотрела на часы. До конца уроков оставалось ещё минут двадцать. Если я выйду сейчас, и по правилам четырёх больших букв "Б" - Буду Бежать Быстрее Бешеной собаки, то успею как раз к звонку. Успею встать у выхода, сделать вид, что вышла из библиотеки, и случайно столкнуться с ней совершенно случайно. Вот примерно вот так: «Ой, извини, я не заметила», и тогда, может быть, она скажет что-то вроде: «Ничего страшного, Ева», и я услышу, как моё имя звучит из её уст. Это будет прекраснее любой победы в Косынке и любого торта, который я бы скрафтила, даже если на нём будет арахис, а меня потом увезут на скорой с отёком Квинке.