Петля

С того дня Синчень приносил конфеты каждый вечер. Он делал это тихо, без объяснений, без лишних слов. Просто перед тем, как лечь спать, клал одну конфету на подушку А-Цин и одну — на подушку своего безымянного друга. А-Цин, просыпаясь, находила свою и неизменно благодарила, а потом злилась на Сюэ Яна, который принимал свою долю молча и с каким-то непонятным, застывшим выражением лица. Она не понимала, что это за выражение. Синчень — кажется, понимал. Но у Сюэ Яна была одна особенность, которую заметили оба. Он никогда не съедал предыдущую конфету, пока не получал следующую. Брал вчерашнюю, вертел в пальцах, рассматривал смятую бумагу — и откладывал. Ждал. И только когда на подушке появлялась новая, он позволял себе развернуть старую и сунуть её в рот. Как будто боялся, что каждая может оказаться последней. Как будто не верил, что завтра будет ещё одна. Синчень ни разу не спросил, почему. Просто продолжал класть. --- Потихоньку в город И пришла весна. Сначала она была едва заметной — лишь воздух изменился. Ушла зимняя сухость, сменившись влажной, чуть сладковатой свежестью. Запахло талой водой и мокрой землёй, а в щелях между камнями на старом дворе дома гробовщика проклюнулась первая, ещё робкая трава. Потом прилетели птицы. Сначала одна — маленькая, серогрудая, она уселась на конёк крыши и издала трель, такую чистую и звонкую, что Синчень, сидевший на пороге, поднял голову и долго слушал, замерев. А на следующий день их было уже много — целая стая расселась на ветвях старого дуба за домом, и теперь каждое утро начиналось с их гомона. Потом начали распускаться листья. Деревьев в городе И было немного, но те, что росли вдоль главной дороги и на окраинах, оделись в нежную, почти прозрачную зелень. Она трепетала на ветру, и Сюэ Ян, сидя рядом с Синченем на пороге дома, вдруг поймал себя на том, что рассказывает. — На дубе почки лопнули. Листья маленькие, клейкие, пахнут сладко. Их много, целая туча. Ветер их треплет, они блестят на солнце. Синчень слушал, чуть наклонив голову. Он не просил описывать. Но Сюэ Ян видел, как он замирает, когда они идут по лесной тропе или сидят на пороге, — и начинал говорить. Про то, как цветёт дикая слива у ручья — белыми, почти прозрачными лепестками, которые осыпаются от малейшего ветра. Про то, как блестит паутина в утренней росе. Про то, как облака плывут над холмами — низкие, пузатые, подсвеченные закатом. И каждый раз, когда он замолкал, Синчень чуть заметно вздыхал — то ли с благодарностью, то ли с тоской. Сюэ Ян понимал: он тоскует по образам, которых больше не видит. И от этого хотелось описывать ещё больше, ещё подробнее, ещё ярче. Чтобы хоть немного восполнить. Чтобы хоть как-то. Иногда они втроём выбирались к ближайшему ручью — он протекал в получасе ходьбы от дома, неширокий, но чистый и говорливый. А-Цин скидывала обувь и лезла в воду, визжа от холода. Синчень садился на большой валун у берега и слушал. Просто слушал журчание — долго, не двигаясь, с лицом, на котором застывало выражение странного, почти детского покоя. Сюэ Ян сидел рядом и молчал. В такие минуты слова были не нужны. Но однажды, когда они сидели так у ручья, а А-Цин гонялась за головастиками в заводи, Синчень вдруг сказал негромко: — Расскажи, какого цвета вода. Сюэ Ян замер. Потом посмотрел на ручей. — Сейчас — золотая. Солнце низко, лучи падают прямо на перекат. Вода блестит, как рыбья чешуя. У берега — зелёная, там отражаются кусты. А на глубине — тёмная, почти чёрная, но не мутная. Прозрачная. Камни на дне видно, и каждый камень — разного цвета: есть серые, есть рыжие, есть голубоватые. Один — белый, как яичная скорлупа. Синчень слушал, чуть улыбаясь. А потом сказал: — Спасибо. И от этого «спасибо» у Сюэ Яна сжалось горло. --- За весной подкралось лето. Воздух сгустился, наполнился духотой и пылью. Трава на обочинах выгорела до желтизны, а та, что росла в тени, наоборот, поднялась по пояс — густая, пахучая, полная стрекочущих кузнечиков. Запахи стали тяжелее: разогретая на солнце земля, цветущий донник, смола, выступившая на досках старого дома. Ночами становилось душно, и Сюэ Ян с Синченем часто сидели на пороге допоздна, не в силах уснуть в нагретой комнате. А-Цин спала, раскинувшись на своей кровати, а они сидели рядом — плечом к плечу — и слушали ночь. Цикады, далёкий лай собак, шорох крыльев летучих мышей. Иногда Сюэ Ян рассказывал что-то — про звёзды, которые особенно яркие в безлунные ночи, про светляков, которые завелись у ручья и мерцают в темноте, как рассыпанный жемчуг. Синчень слушал. Иногда молчание затягивалось на полчаса, но оно не было тяжёлым. В нём было что-то своё — глубокое, как дыхание спящего дома. Они уже очистили окрестности города от нечисти. Гнездо лесных гулей, выводок трясинных упырей, пара заблудших духов — всё было уничтожено или изгнано. И теперь походы на ночную охоту удлинились. Иногда требовалось два или три дня в одну сторону, чтобы добраться до места, где объявлялась новая тварь. Сюэ Ян не жаловался. Наоборот — эти долгие переходы стали для него чем-то вроде подарка. Они шли вдвоём. Часами. День за днём. И никто не мешал. В один из таких переходов они шли по лесной тропе, и Сюэ Ян, по обыкновению, описывал окрестности. — Слева — сосняк. Старый, стволы красноватые, в трещинах. Пахнет смолой и хвоей. Справа — овраг, заросший малиной. Ягоды уже есть, но ещё зелёные. Наверху — ястреб кружит, я его третий раз за день вижу. Кажется, он за нами следит. Или за мышами. Я пока не понял. — Может, за мышами, — отозвался Синчень. — Мы для ястреба крупноваты. — Ты — да. А я компактный. — Ты тоже крупный. — Обижаешь. — Констатирую. Сюэ Ян фыркнул и сорвал травинку, сунул в зубы. Улыбка не сходила с лица Синченя — лёгкая, расслабленная, почти счастливая. Та, ради которой Сюэ Ян готов был идти по этой тропе вечно. Они шли ещё какое-то время молча. Потом Сюэ Ян бросил травинку и спросил: — Даочжан, а что в твоих учениях говорится о том, что бывает после смерти? — В даосских учениях? — уточнил Синчень. — Много чего. Основа — круг перерождения. Душа не умирает, она переходит из одного тела в другое. В кого — зависит от того, как человек прожил жизнь. Хорошо — поднимешься выше. Плохо — можешь вернуться животным или насекомым. — А цель? — Цель — выйти из круга. Достичь бессмертия духа. Перестать перерождаться и слиться с Дао. — Красиво, — хмыкнул Сюэ Ян. — А Диюй? У вас есть ад? — Есть, — кивнул Синчень. — Диюй — это место, где души проходят наказание за тяжёлые грехи. Но это не вечное проклятие. Отбыл срок — вернулся на круг. — Удобно, — заметил Сюэ Ян. — А другие варианты бывают? Ну, кроме круга, ада и бессмертия? Синчень запнулся. Прошёл ещё несколько шагов, прежде чем ответить. — В учениях дао о таких вещах лишь упоминается. Сделки со смертью. Вознесение. Становление демоном. Но это закрытое знание. Оно доступно только бессмертным. Я не могу утверждать ничего точно. — Но ты веришь, что такое возможно? — Я верю, что мир больше, чем то, что мы знаем. Этого достаточно. Сюэ Ян не стал спорить. Он запомнил этот ответ и отложил его в ту часть памяти, где хранились все разговоры с Синченем — бережно, как конфету в бумаге. --- Вечером они разбили лагерь у подножия холма. Огонь трещал, котелок булькал, распространяя запах варёного риса с травами. Сюэ Ян сидел, скрестив ноги, и смотрел в пламя. Синчень помешивал варево, но по его лицу было видно: он чувствует — разговор не закончен. — Что происходит с разбитой душой? — спросил Сюэ Ян, не поднимая глаз. Синчень замер. Потом отложил ложку. — Ты спрашиваешь о том, о чём не принято говорить. — Я спрашиваю тебя. Пауза. — Разбитая душа не может вернуться на круг перерождения, — сказал Синчень тихо. — Она не может ни вознестись, ни переродиться. Со временем она рассеивается. Превращается в пыль. Исчезает навсегда. — Совсем? — голос Сюэ Яна дрогнул. — Совсем. — А почему человек может разбить свою душу? Что должно произойти? Синчень покачал головой. — Душа разбивается очень редко. Только в исключительных случаях. Человек сам разбить свою душу не может — у него не хватит на это сил. — Тогда кто может? Синчень повернул голову в его сторону. Отсветы пламени дрожали на белой повязке. Он молчал долго — так долго, что Сюэ Ян уже подумал, что ответа не будет. — Душа может быть разбита только чужими руками, — произнёс Синчень наконец. — Если человек отдал свою душу другому безоговорочно. Сильно полюбил. Доверился. И если тот, кому отдали душу, захочет её уничтожить... Только он может причинить такую боль, что душа разобьётся на осколки. Не просто измена. Не просто расставание. Что-то очень страшное. Настоящее потрясение. И тогда душа треснет в руках того, кто её держит. Сюэ Ян застыл. Слова ударили под дых — точнее, чем любой кулак. Он смотрел в огонь, не видя его. Душа треснет в руках того, кто её держит. В прошлой жизни. Там, в конце. Синчень — ему. Отдал душу. Безоговорочно. А он, Сюэ Ян, разбил её. Своими руками. — Мне нужно отойти, — сказал он, вставая. — Что? — Я сейчас. Посиди здесь. И ушёл в лес, не разбирая пути. Он шёл, потом бежал, потом просто ломился сквозь кусты, и ветки хлестали его по лицу, а он не замечал. Отчаяние накрыло его, как волна. Злость — слепая, чёрная, всепоглощающая — поднялась изнутри и затопила всё. Он сам. Своими руками. Остановился посреди поляны. Схватил сухую ветку, ударил о ствол — раз, другой, третий, пока она не разлетелась щепками. Потом другую. Потом закричал — хрипло, сдавленно, в пустое небо. Бросился к ближайшему дереву и начал колотить по нему кулаками. Снова и снова. Костяшки хрустнули, кожа лопнула, кровь брызнула на кору, но он не останавливался. Боль была правильной. Боль была заслуженной. Он хотел её. Он заслужил её. Потом силы кончились. Он замер, тяжело дыша, упираясь лбом в шершавый ствол. Кровь капала с разбитых пальцев на траву. Он смотрел на свои руки — дрожащие, изуродованные, — и не мог отвести взгляд. Этими руками. Вот этими. Он медленно, открытой ладонью провёл по коре. Острые чешуйки впились в мясо, сдирая кожу, оставляя кровавый след. Он провёл ещё раз. И ещё. — Остановись. Голос был спокойным, но в нём звенела сталь. Сюэ Ян обернулся — и увидел Синченя. Тот стоял в нескольких шагах, белая фигура в зелёном полумраке леса. Его меч висел за спиной, но он не сделал попытки его вынуть. Вместо этого он шагнул вперёд, и прежде чем Сюэ Ян успел что-то сказать, схватил его за запястья — крепко, жёстко, не давая вырваться. — Пусти, — прохрипел Сюэ Ян, дёргаясь. — Нет. — Пусти, я сказал! Я не хочу... — Я знаю, чего ты не хочешь. Ты не хочешь, чтобы я видел твои руки. Но я всё равно их увижу. Точнее, уже чувствую. Сюэ Ян рванулся ещё раз, но Синчень держал на удивление крепко. Пальцы его сжимали запястья — осторожно, но неумолимо. — Твои руки травмированы, — сказал Синчень ровно. — Им нужна помощь. Дай мне их. Сюэ Ян замер. Тяжело дышал, глядя на Синченя исподлобья. Потянул правую. — Левую, — сказал даос. — Дай обе. Сюэ Ян отдёрнул левую кисть, пряча за спину. — Нет. — Я знаю, — сказал Синчень спокойно. — Я почувствовал это, ещё когда лечил тебя в первый день. У тебя нет мизинца на левой руке. Это старая травма, я помню. Сюэ Ян застыл. — Это достаточно распространённое увечье, — продолжил Синчень, и его голос стал чуть мягче. — Я знал как минимум троих заклинателей с такой же травмой. Когда я впервые её заметил, я даже подумал... — он запнулся, и на щеках его проступил лёгкий румянец, — я подумал, что мой безымянный друг может оказаться одним из них. Но теперь я уверен, что это не так. — Почему? — выдохнул Сюэ Ян. — Потому что ни один из тех троих не стал бы рубить гробы, чтобы сделать мне кровать. Сюэ Ян издал звук — не то смешок, не то всхлип. И медленно, безвольно протянул Синченю левую руку. Синчень взял её осторожно, кончиками пальцев ощупал. Покачал головой. — Две костяшки сломаны. На правой — сплошное месиво. Садись. Он потянул его вниз, и Сюэ Ян опустился на траву. Тёплая энергия ци потекла через пальцы Синченя в его ладони, унимая боль, останавливая дрожь. Потом — холодный компресс из лесных трав, полосы ткани, бережно обматывающие разбитые костяшки. — Что привело тебя в такое состояние? — спросил Синчень, не поднимая головы. Сюэ Ян молчал. — Ты не обязан отвечать. Но если захочешь — я выслушаю. Всегда. --- Домой они возвращались молча. Синчень шёл первым — прямая белая спина в темноте леса. Сюэ Ян плёлся сзади, глядя на забинтованные ладони, и внутри него сталкивались две мысли, две волны, разбивающиеся друг о друга. Первая: там, в прошлой жизни, Синчень отдал ему душу. Ему. Отдал так, что она треснула в его руках. Вторая: сейчас душа Синченя ещё цела. Она ещё не отдана. И, может быть, никогда не будет. Сюэ Ян не знал, какая из этих мыслей ужасает его больше — та, где он снова получит её и снова разобьёт, или та, где он никогда не почувствует её тепла в своих руках. Обе жгли одинаково.