Петля

Боль ушла не сразу. Сюэ Ян помнил свист меча — чужого меча, направленного рукой мертвеца, к которому вернулось сознание. Помнил, как холодная сталь вошла под ребро, как подогнулись колени, как последним усилием он прижал несуществующей рукой к груди уже потеряннвй фантомный мешочек с осколками — не отдать, не потерять, не сейчас. Помнил вкус крови на губах, а ещё — вкус сахарной пыли. Конфета. Та самая. Он держал её в кулаке все восемь лет, до самого конца. А потом наступила тьма. И вот — свет. Не тот свет, что ждёт праведников в чертогах небожителей. Нет. Тусклый, серый, сочащийся сквозь щели в старых дощатых стенах. Пахло пылью, сухими травами и чем-то ещё — сладковато-тёплым, лекарственным. И хлопком. Этот запах Сюэ Ян узнал мгновенно. От него перехватило горло. Он лежал на жёстком тюфяке. Рёбра болели — но иначе, чем от меча. Иначе, чем восемь лет подряд. Это была старая, знакомая боль. Боль от побоев, которые устроили ему люди клана Цзинь перед тем, как бросить в канаве умирать. Он с трудом повернул голову. И забыл, как дышать. У постели сидел человек. Белые одежды, белая повязка на глазах. Спокойные губы, мягкая линия подбородка. Тонкие пальцы, сложенные на коленях. Сяо Синчень. Живой. Сюэ Ян моргнул. Ещё раз. До крови закусил губу — нет, не сон. Не предсмертный бред. Комната не плыла, запах не исчезал. Даос был настоящим, реальным, тёплым — Сюэ Ян чувствовал это тепло кожей, даже на расстоянии. — Очнулся? — спросил Синчень. Голос — тихий, с той самой надтреснутой нотой. — Я принёс отвар. Он горький, но помогает. Сюэ Ян не ответил. Он смотрел. Жадно, не мигая, словно пытался запомнить каждую чёрточку, каждую складку на белой ткани. Синчень. Живой. Дышит. Говорит. — Дай руку, — хрипло выдохнул он. Даос чуть наклонил голову — тот самый жест, которым он всегда выражал лёгкое недоумение. — Что? — Дай. Руку. Синчень помедлил. Потом осторожно протянул ладонь — открытую, беззащитную. Сюэ Ян схватил её. Сжал слишком сильно, до хруста, но даос не отнял руки. Только уголки его губ дрогнули — то ли от боли, то ли от чего-то ещё. — Ты чего? — тихо спросил Синчень. — Проверяю, что ты настоящий. — Настоящий, — подтвердил даос. — Ты тоже. Настоящий и очень израненный. Пей отвар. Сюэ Ян неохотно выпустил его ладонь и взял чашку. Пальцы дрожали. Отпил — горько, мерзко, но тепло. Тепло живого мира. — А ты не хочешь спросить, как меня зовут? — вырвалось у него. Он сказал это прежде, чем успел подумать. И замер. В прошлый раз этот вопрос был проверкой, началом игры. Теперь — нет. Теперь это была просьба. Спроси. Я скажу правду. Сразу. Пока не струсил. Синчень помолчал. Его лицо осталось спокойным, но пауза затянулась на долю мгновения дольше, чем можно было ожидать. Будто он тоже что-то взвешивал. — Это необязательно, — ответил он наконец. Сюэ Ян издал короткий смешок. — Ты меня из канавы вытащил, на спине тащил, раны перевязывал. И даже не спросишь, кого спасаешь? Вдруг я разбойник? — Ты человек, — ответил Синчень. — Остальное может подождать, пока ты поправишься. Человек. Сюэ Ян закрыл глаза. Восемь лет он хранил осколки. Восемь лет ненавидел, умолял, угрожал и плакал. Восемь лет пытался собрать то, что сам же разбил. И первое, что говорит ему живой Синчень — «ты человек». В углу кто-то фыркнул. Сюэ Ян скосил глаза. В дверном проёме, скрестив руки на груди, стояла девчонка. Мелкая, взлохмаченная, с острым, как у сороки, взглядом. А-Цин. Живая, невредимая, без единой царапины. — Даочжан, ты опять подобрал кого-то на дороге? — проворчала она. — В прошлый раз была я. Теперь — он. У тебя привычка, что ли? — А-Цин, — мягко одёрнул её Синчень. — Что «А-Цин»? С него грязь на пол сыплется. И дышит он странно. Как будто бежал от кого-то. — Он ранен. — Я тоже была ранена, когда ты меня подобрал. Но я хотя бы не хватала тебя за руки. Сюэ Ян усмехнулся, не разжимая губ. Мелкая всё та же — колючая, недоверчивая, но не злая. Просто боится. Он помнил, как она боялась его в первый раз. Помнил, как потом перестала. — Просто сосед, — сказал он. — Пока. А-Цин прищурилась. — Странный ты, сосед. — А-Цин, принеси ещё отвар, — попросил Синчень. — И одеяло. Ночью будет холодно. Девочка буркнула что-то себе под нос, но вышла. В лачуге снова стало тихо. --- Ночь опустилась на город И. За окном шуршал ветер, перебирая сухую траву, да где-то вдалеке ухала сова. В доме гробовщика было темно — только очаг ещё мерцал угасающими углями. Сюэ Ян не спал. Он лежал на тюфяке и смотрел в потолок. Тело ныло от побоев, снотворное, которое дал даос, туманило голову, но он не позволял себе закрыть глаза. Страх был иррациональный, детский, глупый. Если он уснёт — проснётся там. Восемь лет спустя. С осколками в мешочке. Или не проснётся вовсе. Или проснётся — а Синченя нет. — Ты не спишь, — раздался тихий голос. Сюэ Ян вздрогнул. Синчень сидел в своём углу, у очага. Он не мог видеть, но чувствовал — по дыханию, по шороху одежды. — Не хочу, — буркнул Сюэ Ян. — Тебе нужно отдыхать. Раны не заживут, если ты будешь лежать без сна. — Скажи это моим рёбрам. Синчень поднялся. Бесшумно пересёк комнату — он помнил здесь каждый угол, каждый выступ, научился ориентироваться не хуже зрячего. Опустился на колени рядом с тюфяком. — Я посижу рядом, — сказал он. — Спи. Сюэ Ян повернул голову. В полумраке лицо даоса казалось вырезанным из белого нефрита — бледное, спокойное, нездешнее. — Думаешь, от твоего присутствия у меня заживут рёбра? — Думаю, от моего присутствия тебе будет спокойнее, — ответил Синчень. — Ты боишься. Я слышу это в твоём дыхании. Сюэ Ян дёрнул уголком рта. Хотел ответить что-то язвительное, но слова застряли. — Я боюсь не тебя, — сказал он наконец. — Я боюсь, что когда засну — проснусь, а тебя нет. Синчень замер. На секунду — всего на секунду — его спокойная маска дрогнула. Что-то промелькнуло в линии губ, в чуть заметном движении бровей. Но Сюэ Ян не увидел этого в темноте. — Я никуда не уйду. — Ты не можешь этого обещать. — Могу. Я обещаю: когда ты проснёшься, я буду здесь. Сюэ Ян долго смотрел на него. Потом медленно, неуверенно протянул руку и нащупал край белого рукава. Сжал в кулаке. Крепко. Так, что ткань натянулась. — Хорошо, — сказал он. — Тогда я посплю. Но если ты уйдёшь, я тебя найду. И тогда... — Не уйду, — повторил Синчень. Сюэ Ян закрыл глаза. Снотворное мягко накрыло его. Сознание поплыло, распадаясь на обрывки образов: белая повязка, запах трав, тёплое плечо где-то рядом. Он ещё чувствовал в кулаке ткань рукава — и это было его якорем. Его единственной гарантией, что мир не исчезнет. Через несколько минут его дыхание стало ровным и глубоким. Сяо Синчень сидел в темноте и не двигался. Не отнимал рукав. Не уходил. Долгое время он просто слушал дыхание спящего — ровное, глубокое, живое. Потом медленно, очень осторожно, поднял свободную руку. Нащупал в темноте голову Сюэ Яна. Кончиками пальцев коснулся спутанных, жёстких волос. Провёл по ним. Раз. Другой. Третий. Его пальцы дрогнули. Он опомнился. Резко отдёрнул руку, будто обжёгся. И горько рассмеялся — тихо, почти беззвучно. Смех вышел надтреснутым, как колокольчик с трещиной. Сюэ Ян не услышал. Он спал, крепко вцепившись в белый рукав. --- Утром А-Цин чистила на пороге старый котелок. Синчень вышел к ней — бесшумно, как всегда, — и остановился рядом. — Как тебе наш новый знакомец? — спросил он. А-Цин поджала губы. — Странный он, — сказала она, не оборачиваясь. — Говорит не по-людски. И дышит так, будто ты — единственное, что он видит, хоть и говорит, что просто сосед. Но... — она замялась, поскребла котелок ногтем. — Вроде ничего плохого не замышляет. По крайней мере, пока. А что? Синчень стоял и молчал. Ветер тронул край его белой повязки, и А-Цин показалось, что даочжан чуть заметно вздрогнул. — Ничего, — ответил он наконец. — Просто спросил. И на лице его, скрытом от всех белой тканью, медленно проступало удивление.