Петля

На третий день Сюэ Ян попытался встать. Попытка вышла так себе. Рёбра протестовали, левое плечо горело, ноги слушались плохо. Он сполз с тюфяка, постоял, держась за стену, сделал шаг — и чуть не рухнул обратно. Вовремя ухватился за косяк. А-Цин, проходившая мимо с охапкой хвороста, скорчила ехидную мину — он услышал это по звуку, с которым она втянула воздух. — Даочжан! — закричала она на весь дом. — Твой сосед опять что-то творит! Синчень появился почти мгновенно. Бесшумно вырос в дверях, перегородив проход. — Ты куда? — На двор, — ответил Сюэ Ян. — Воздухом подышать. — У тебя рёбра сломаны. — Трещина. Не сломаны. Я знаю, как чувствуется перелом, это другое. Синчень чуть склонил голову. Белая повязка была, как всегда, безупречно чистой, но Сюэ Ян заметил — или ему показалось? — что уголки его губ опустились чуть ниже обычного. — Если рёбра срастутся неправильно, будет хуже. — Не срастутся. Я осторожно. — Ты не умеешь осторожно. — Ты меня третий день знаешь, — усмехнулся Сюэ Ян, — откуда тебе знать, что я умею, а что нет? Пауза. Короткая — на один вдох. Но Сюэ Ян успел заметить её раньше, чем даос ответил: — Ты лежал в канаве. Осторожные люди в канавах не лежат. — Логично, — признал Сюэ Ян. — Но я всё равно пойду. Он отлепился от косяка и сделал ещё шаг. И ещё. Половицы скрипели под босыми ногами. Синчень не двигался, загораживая проход. Сюэ Ян почти упёрся в его грудь — и остановился. — Пропусти, — сказал он тихо. — Нет. — Даочжан... — Ты ещё не оправился. Полежи ещё хотя бы день. Я принесу тебе поесть, принесу воды, что угодно. Но не вставай. Сюэ Ян смотрел на него. Смотрел на белый шёлк, на спокойно сжатые губы, на тонкую морщинку между бровей — Синчень хмурился. Из-за него. Из-за того, что он не лежит. Что-то в груди сжалось — до сладкой боли. — Я не могу просто лежать, — сказал он. — Мне нужно что-то делать. — Зачем? Для тебя. Что-то делать для тебя. — Привычка, — ответил он вслух. — Не могу без дела. Руки чешутся. Синчень помолчал. Потом вздохнул — коротко, почти незаметно. — Хорошо. Можешь выйти во двор. Но ничего не поднимай и не таскай. Иначе я отведу тебя обратно и привяжу к тюфяку. Сюэ Ян фыркнул: — Ты? Привяжешь? Да ты мухи не обидишь. — Муха не поднимает тяжестей со сломанными рёбрами, — отрезал Синчень и отошёл с прохода. Сюэ Ян вышел во двор. Свет ударил в глаза. Двор был запущенный — прошлогодняя листва, сломанные ветки, мох на камнях. Дом гробовщика всегда выглядел так, будто вот-вот развалится, но каким-то чудом держался. Сюэ Ян огляделся и увидел кучу дров — неколотых, сваленных как попало. Рядом лежал топор. Он сделал шаг к дровам. Из дома тут же раздался голос: — Я слышу. — Я ничего не делаю! — крикнул Сюэ Ян в ответ. — Ты думаешь, я не слышу твоих шагов? Ты идёшь к дровам. — Я просто смотрю. — Просто смотреть на дрова можно и с крыльца. Сюэ Ян закатил глаза и сел на крыльцо. А-Цин, половшая сорняки в углу двора, хмыкнула: — Попался. — Заткнись, мелочь. — Сам мелочь. Сюэ Ян показал ей язык. А-Цин показала в ответ. Из дома послышался вздох Синченя — долгий, страдальческий, но в нём проскользнула какая-то тёплая нотка. — Вы оба, — произнёс даос, — ведёте себя как дети. — Я не ребёнок, — возмутилась А-Цин. — Я тем более, — добавил Сюэ Ян. — Тогда ведите себя соответственно. А-Цин, полей травы. Сосед, просто сиди. Сюэ Ян сидел. Смотрел, как девочка таскает ведро, как ветер треплет сухую траву, как облака плывут над головой — медленно, бесцельно. И чувствовал каждой клеткой: это всё настоящее. Живое. Ему было всё равно, что делать. Хоть дрова колоть, хоть воду таскать. Лишь бы для него. Лишь бы Синчень знал: вот, я здесь, я что-то делаю, пригодись я, попроси меня о чём-нибудь. Дай мне повод. --- К вечеру он всё-таки не выдержал. Подловил момент, когда Синчень ушёл в дом за травами, схватил топор и принялся колоть дрова. После третьего удара рёбра заныли, после пятого — загорелись огнём. Он стиснул зубы и ударил снова. — Я же сказал! Синчень возник словно из ниоткуда. Вырвал топор из его рук — легко, почти нежно, но сталь исчезла прежде, чем Сюэ Ян успел моргнуть. — Ты невыносим, — сказал даос. — Я почти закончил. — Ты почти открыл рану. — Не открыл. Синчень стоял перед ним — прямой, белый, раздражённый. Ветер трепал край его повязки. И Сюэ Ян вдруг понял, что улыбается. Не усмехается, не кривит губы — улыбается. Потому что Синчень был живой и раздражённый, и это было прекрасно. — Что? — спросил даос. — Почему ты молчишь? — Думаю, как бы тебя обхитрить в следующий раз. — Попробуй только. Я запру топор. — У тебя замков нет. — Я придумаю что-нибудь. Сюэ Ян рассмеялся — коротко, но искренне. И тут же схватился за бок. Смеяться со сломанными рёбрами было плохой идеей. — Заслужил, — констатировал Синчень. — Заслужил, — согласился Сюэ Ян, морщась. И всё равно продолжал улыбаться. --- С шутками всё пошло не так с самого начала. Сюэ Ян помнил: в прошлой жизни даос смеялся над любой ерундой. Над плоскими каламбурами, над глупыми историями, над пошлыми анекдотами, от которых у самого Сюэ Яна уши горели. Синчень краснел, отворачивался, но смеялся — тихо, смущённо, будто сам себе удивлялся. Теперь — ничего. На второй день он попробовал пошутить про горький отвар: «Даочжан, если ты хотел меня отравить, мог бы просто не вытаскивать из канавы, эффект был бы тот же». Синчень даже не улыбнулся. Сказал: «Пей» — и всё. На четвёртый день, когда А-Цин опрокинула котелок, Сюэ Ян заметил: «Каша решила, что пол её родственник, и воссоединилась с ним». А-Цин фыркнула. Синчень промолчал, только нахмурился. На пятый день Сюэ Ян рассказал анекдот — старый, проверенный, тот самый, от которого в прошлой жизни даос краснел и смеялся одновременно. Реакции не было. Вообще. — Ты не понял? — спросил Сюэ Ян. — Понял, — ответил Синчень ровно. — Это было неприлично. — Неприлично — это когда без штанов. А тут просто слова. — Слова тоже могут быть неприличными. Сюэ Ян хотел было съязвить — вертелось на языке что-то острое, насмешливое, привычное. Но он сдержался. Проглотил. Выдохнул. — Даочжан, ты как старая бабка, честное слово. Синчень поджал губы. Ни тени улыбки. И это — вот это — задело сильнее всего. Не холодность, не молчание, а именно это: поджатые губы вместо смеха. Как будто Синченя подменили. Как будто он разучился радоваться. Сюэ Ян откинулся к стене, поморщился от боли в рёбрах и закрыл глаза. Ладно. Не смеётся — и не надо. Переживу. Но пережить не получалось. Он продолжал пробовать. День за днём. Всё более отчаянно, всё более настойчиво. Как будто смех Синченя был доказательством — доказательством того, что всё можно исправить, что эта жизнь будет другой. Что он сам может быть другим. Но лицо даоса оставалось спокойным и непроницаемым, как белая маска. --- Крыша потекла на десятый день. Ночью прошёл дождь, и утром А-Цин обнаружила лужу прямо посреди комнаты. — Даочжан! — завопила она. — У нас потоп! Потопом это назвать было трудно — так, лужица, — но крыша действительно требовала ремонта. Черепица поехала, и вода нашла щель. — Я починю, — сказал Сюэ Ян, поднимаясь. — Нет, — отрезал Синчень. — Даочжан... — У тебя рёбра. — А у тебя — глаза. Точнее, их отсутствие. Как ты собрался чинить крышу вслепую? Слова вылетели сами — резкие, злые, несправедливые. Сюэ Ян замер, прикусил язык. Вот опять. Сказал не думая. Просто ляпнул то, что первым пришло в голову. И теперь... — Прости, — выдохнул он. — Я не хотел... — Ты прав, — перебил Синчень. Голос его был спокойным — слишком спокойным. — Я не вижу. Поэтому ты полезешь наверх и будешь говорить мне, что там. А я буду подавать черепицу. Идёт? Сюэ Ян выдохнул. — Идёт. — И без шуток про слепых. — Без шуток про слепых, — согласился он. И уже тише, себе под нос: — Будут шутки про черепицу. Она не обижается. Синчень то ли не услышал, то ли сделал вид. --- На крыше пахло мокрой глиной и осенним небом. Сюэ Ян сидел верхом на коньке, держась за стропила, и пытался отдышаться. Подъём дался тяжело — рёбра напомнили о себе сразу же. — Что там? — спросил Синчень снизу. — Пара трещин. Черепица съехала. Ничего сложного. — Лови. Синчень подбросил первый кусок черепицы. Легко, точно — Сюэ Ян поймал одной рукой. Второй — тоже. Третий чуть не уронил, но удержал. — Откуда ты знаешь, куда кидать? — спросил он. — По голосу. Ты говоришь, я слышу, где ты. — А если бы я молчал? — Я попросил бы тебя говорить. Сюэ Ян усмехнулся. Он укладывал черепицу — медленно, аккуратно, пристраивая каждый кусок в нужное место. Ветер холодил лицо, солнце висело низко над горизонтом. Снизу доносилось ворчание А-Цин, которая собирала рассыпавшуюся солому. — Даочжан, — сказал Сюэ Ян, не оборачиваясь. — Да? — Знаешь, почему крыши всегда текут в самом неподходящем месте? — Почему? — Потому что им скучно. Лежат себе, лежат, а потом думают: «Дай-ка устрою небольшое наводнение, а то хозяева заскучали». Пауза. — Это глупость, — сказал Синчень. — Ничего не глупость. У крыши — своя воля. Она как кошка: когда ей скучно, она переворачивает миску. — У нас нет кошки. — Значит, крыша за кошку. — Крыши не мстят. — Мстят, если им не приносят жертвы. — Какие жертвы? — Конфеты. Надо класть на конёк конфету раз в год, и крыша не потечёт. Синчень молчал. Сюэ Ян уложил очередной кусок черепицы и краем глаза глянул вниз. Даос стоял, запрокинув голову, и губы его дрогнули. Чуть-чуть. — Конфету на конёк, — повторил Синчень медленно. — Ага. Лучше две. Чтобы наверняка. — А если птицы склюют? — Значит, надо сразу много. Целую горсть. Пусть птицы радуются. Уголки губ Синченя поползли вверх. Он сдерживался — Сюэ Ян видел это совершенно отчётливо. Видел, как напрягается подбородок, как сжимаются челюсти. Видел, как даос пытается сохранить спокойное выражение лица — и проигрывает. И сломался. Губы разомкнулись, дрогнули — и расплылись в улыбке. Той самой. Тёплой, чуть смущённой, неверящей. Улыбке, которую Сюэ Ян помнил все эти годы. Улыбке, ради которой он когда-то готов был рассказывать глупости до рассвета. — Ты невозможен, — сказал Синчень. И в голосе его, впервые за десять дней, прозвучал смех. Сюэ Ян замер на крыше. Вцепился в черепицу, боясь пошевелиться. Он не ожидал, что это будет так. Не ожидал, что одна улыбка ударит под дых сильнее любой стали. Он думал, что просто порадуется. А вместо этого у него перехватило горло. — Даочжан, — сказал он хрипло. — Что? — Ничего. Просто. Держи ещё черепицу. — Ты её не положил. — Сейчас положу. Дай мне секунду. Секунду — чтобы запомнить. Чтобы впитать в себя этот момент. Чтобы он остался с ним навсегда, что бы ни случилось дальше. Синчень снова улыбнулся — теперь уже чуть заметнее, спокойнее. И подбросил новую черепицу. А-Цин, стоявшая внизу с охапкой соломы, переводила взгляд с одного на другого. Лицо её выражало глубокое подозрение. — Вы чего? — спросила она. — Ничего, — хором ответили Сюэ Ян и Синчень. Сюэ Ян добавил: — Просто твой даочжан наконец-то признал, что я гений комедии. — Я этого не говорил, — возразил Синчень. — Сказал. Между строк. — Между строк было «ты невозможен». — Это одно и то же. А-Цин покачала головой. — Странные вы, — констатировала она и пошла за новой порцией соломы. А Сюэ Ян остался на крыше. Счастливый, растерянный, разбитый своим собственным счастьем. Ветер трепал его волосы. Солнце садилось. В старом доме гробовщика в городе И на одну короткую минуту всё было правильно. Он не испортил. Пока не испортил. И это было самым большим чудом из всех, что с ним случались.