Петля

На рынок они пошли втроём. А-Цин шагала впереди, постукивая бамбуковой палкой по пыльной дороге — играла роль слепой девочки-поводыря при слепом даосе. Сюэ Ян плёлся позади, стараясь не морщиться при каждом шаге: рёбра уже не горели, но ныли тупо и настойчиво, напоминая, что он ещё не в форме. Синчень замыкал их маленькое шествие — прямой, белый, невозмутимый, с корзиной в руке. Собственно, Сюэ Ян и не хотел идти. Но когда он услышал, что даос собирается на рынок один, с одной только А-Цин, у него внутри что-то тревожно сжалось. Слепой человек. С девочкой, которая притворяется слепой. На рынке, где каждый второй торговец рад обсчитать, обвесить и всучить гнильё. Нет уж. Он пойдёт. Первые полчаса всё было тихо. А-Цин вела даоса к знакомым прилавкам, Синчень спокойно выбирал овощи — на ощупь, по запаху, иногда спрашивая совета у девочки. Сюэ Ян стоял чуть в стороне и делал вид, что он сам по себе. Просто прогуливается. Просто дышит воздухом. А потом он заметил. Сначала — свёрток с зеленью, которую торговка сунула Синченю, пока тот расплачивался. Свёрток был подозрительно тяжёлым и пах сыростью. Сюэ Ян прищурился. Когда даос отошёл, он перехватил А-Цин, развернул свёрток — и увидел под свежими листьями жухлую, подгнившую траву, пересыпанную для тяжести мокрой трухой. — Стоять, — сказал он. Синчень обернулся. — Что? — Ты заплатил за это? — Да. А что? — А то, что тебе подсунули гнильё, даочжан. — Сюэ Ян ткнул свёртком ему в руки. — Понюхай. Пахнет болотом. Синчень поднёс свёрток к лицу. Помолчал. — Немного пересушена, но в целом... — Немного?! — Сюэ Ян выхватил свёрток обратно и швырнул его на прилавок. — Послушай меня, даочжан. Эта трава гнилая. Её нельзя есть. Тебя обманули. Опять. Он развернулся к торговке — дородной тётке с лоснящимся от жира лицом и тугим ремнём, который еле сходился на животе. Та уже набирала воздух для возмущённой тирады, но Сюэ Ян не дал ей начать. — Верни деньги, — сказал он тихо. — Какие деньги? Я честная женщина! Этот слепой сам выбрал... — Он не видит. А ты видишь. И ты подсунула ему гниль. Верни деньги, или я сейчас расскажу всем твоим соседям, как ты наживаешься на калеках. — Сосед! — голос Синченя прозвучал резко. — Прекрати. — Нет, не прекращу! — Сюэ Ян обернулся к нему. — Ты что, не понимаешь? Она тебя обманывает! Она набивает карманы, пока ты своей святой добротой пытаешься заплатить за тухлятину! — Она, возможно, кормит семью. — Она?! Кормит семью?! — Сюэ Ян хохотнул, обводя рукой прилавок. — Ты посмотри на неё! Хотя ты не можешь. А я могу. У неё щёки лоснятся, даочжан. Ремень на три пальца в живот врезается. Она не голодает. Она жирует. — Это не повод унижать человека при всех. — А обманывать слепого — повод? Объясни мне, где та грань, за которой твоё всепрощение заканчивается? Ты всех готов понять. Всех принять. Всех накормить. Кроме... Он осёкся. Слова застряли в горле, как рыбья кость. «Кроме меня». Вот что он хотел сказать. «Кроме меня, которого ты не принял. Которого назвал отвратительным. Которого оставил одного на восемь лет». Но он не мог этого сказать. Не сейчас. Не здесь. Торговка что-то кричала ему в спину. А-Цин дёргала за рукав. Синчень стоял молча, и лицо его было каменным. Сюэ Ян резко развернулся и пошёл прочь, не оборачиваясь. --- Он шёл быстро, не разбирая дороги. Злость пульсировала в висках, отдавалась в рёбрах, жгла ладони. Ну почему? Почему он такой? Почему всегда — всех, кроме? Почему торговка с жирным лицом заслуживает понимания, а он — нет? Почему любой проходимец может рассчитывать на доброту Синченя, а он, Сюэ Ян, который восемь лет... Стоп. Остановился. Выдохнул. Прислонился к стене чьего-то забора. Он не знает. Он не знает, что было. Для него я сейчас — просто сосед из канавы. Я не могу злиться на него за то, чего он не делал. Не в этой жизни. Но злость никуда не ушла. Она просто сменила адресата. Теперь он злился на себя. За то, что сорвался. За то, что накричал. За то, что не смог удержать язык за зубами. И за то, что всё ещё помнил. Всё ещё ненавидел. Всё ещё любил. Всё ещё не мог простить. --- Синчень сидел на пне у обочины. Корзина с нетронутыми овощами стояла рядом. А-Цин, притихшая и напуганная, сидела на траве, подобрав ноги. Даос молчал, опустив голову, и даже край его белой повязки казался печальным. Он думал. Он думал о том, как Сюэ Ян кричал. О том, как дрожал его голос. О том, как он осёкся на полуслове. «Кроме...» Кроме кого? Что он не договорил? И почему это недоговорённое слово повисло в воздухе тяжелее всех остальных? Синчень не знал ответа. Но он знал — чувствовал — что за этой вспышкой стояло что-то большее, чем гнилая трава и толстая торговка. Он ждал. Солнце медленно сползало к горизонту. Тени становились длиннее. А-Цин начала мёрзнуть. — Даочжан, — тихо позвала она. — Может, пойдём? — Подождём ещё немного. — Он ушёл. Он злой. Может, он вообще не вернётся. — Вернётся, — сказал Синчень. И остался сидеть. --- Сюэ Ян вернулся, когда начало темнеть. Он вышел из-за поворота — взъерошенный, хмурый, со следами внутренней бури на лице. Молча подошёл к пню, на котором сидел Синчень. — Вставай, — буркнул он. — Ты вернулся, — констатировал даос. — Как видишь. — Я не вижу. — Очень смешно. Вставай. Темнеет. Дорогу я помню. Он схватил брошенную корзину с овощами, перекинул через локоть. Синчень поднялся, и Сюэ Ян заметил: тот замёрз. Пальцы, сжимавшие посох, побелели, губы чуть посинели. Сколько он здесь просидел? Час? Два? — Зачем ты ждал? — спросил Сюэ Ян, не глядя на него. — Мог бы сам дойти. А-Цин дорогу знает. — Я ждал тебя. — Зачем? — Потому что ты ушёл расстроенный. Я не хотел, чтобы ты возвращался в пустой дом. Сюэ Ян стиснул зубы. — Я был зол, — сказал он. — Я и сейчас зол. — Я знаю. — Ты не должен был сидеть тут и мёрзнуть. — А ты не должен был уходить один, не зная дороги. — Я знаю дорогу! Я не слепой! — Я тоже, — спокойно ответил Синчень. — Слепота не мешает мне ждать. Сюэ Ян открыл рот. Закрыл. Потом резко развернулся и зашагал к дому, больше не произнося ни слова. Синчень последовал за ним, держась за плечо А-Цин. Девочка оглянулась на Сюэ Яна, но ничего не сказала. --- Ужин прошёл в молчании. А-Цин сидела, вжав голову в плечи, и переводила взгляд с одного на другого. Синчень ел медленно, без аппетита. Сюэ Ян ковырял рис палочками и смотрел в стену. Тишина была густой, осязаемой. Такой, что звон ложки о миску казался оглушительным. — Я спать, — буркнула А-Цин, как только доела, и исчезла в своём углу быстрее, чем Сюэ Ян успел что-то сказать. Они остались вдвоём. Синчень поднялся, убрал посуду. Двигался медленно, но точно — он уже знал этот дом наизусть. Сюэ Ян молча смотрел, как белая фигура скользит в полумраке. Злость всё ещё была здесь — но теперь она свернулась внутри тугим, ноющим клубком, не требуя выхода. Просто присутствовала. — Спокойной ночи, — сказал Синчень и ушёл в свою комнату. Сюэ Ян остался один. Он сидел в темноте и думал. О рынке, о торговке, о своём крике. О том, как легко он снова сорвался. О том, что Синчень сидел и мёрз на пне, дожидаясь его. И о том, что он, Сюэ Ян, опять всё портит. --- Час спустя дверь тихо приоткрылась. Сюэ Ян лежал на тюфяке, но не спал. Он сразу услышал шаги — лёгкие, осторожные. Услышал, как скрипнула половица. Повернул голову. В дверях стоял Синчень. Волосы его были распущены — длинные, до пояса, он расчёсывал их перед сном. Белая повязка, которую он никогда не снимал при других, оставалась на месте, но пряди уже были разделены на пробор, и деревянный гребень всё ещё был зажат в его пальцах. — Не спишь? — спросил даос. — Нет. — Я могу посидеть? Сюэ Ян помолчал. Потом кивнул — и только потом сообразил, что Синчень этого не видит. — Садись, — сказал он. Даос опустился на низкую скамеечку у стены. Гребень мерно заскользил по волосам — вжик, вжик, вжик. Этот звук был странно знакомым, почти родным. В прошлой жизни Синчень часто расчёсывал волосы по вечерам, и Сюэ Ян, делая вид, что спит, слушал этот тихий ритм. Теперь он слушал снова. И ненавидел себя за то, что это его успокаивает. — Я хотел извиниться, — сказал Синчень негромко. — Ты? За что? — За то, что не поддержал тебя на рынке. Ты был прав — та торговка обманывала меня. Я знал это. Но я не хотел скандала. — Ты слишком добрый, — буркнул Сюэ Ян. — Слишком. Тебя любой обсчитает. Любой обманет. А ты будешь сидеть и улыбаться. — Возможно. — Это не комплимент. — Я понял. Снова тишина. Вжик, вжик, вжик — гребень скользил по прядям. — Ты сказал сегодня, — начал Синчень, и голос его стал чуть осторожнее, — что я готов принять любого. Кроме... Сюэ Ян напрягся. — Кроме кого? — спросил даос. — Что ты не договорил? Пауза. Долгая. Сюэ Ян смотрел в потолок и молчал. — Это не важно. — Если бы это было не важно, ты бы не осёкся. — Не лезь в это. — Сосед... — Я сказал, не лезь! — Сюэ Ян резко сел на тюфяке. Рёбра прострелило болью, но он не обратил внимания. — Чего ты хочешь? Хочешь, чтобы я сказал тебе, кто я? Что я за человек? Зачем тебе это? Ты же сам не спросил! Ты сам сказал — «это необязательно»! Ну так и всё! Необязательно! Оставь меня в покое! Он вскочил. Схватил со стены старый, расшатанный стул — и с размаху ударил его об пол. Раз. Другой. Дерево треснуло, разлетелось щепками. Сюэ Ян стоял над обломками, тяжело дыша, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Синчень не шелохнулся. Он сидел на скамеечке, сжимая гребень в руке, и ждал. Тишина. Только дыхание — рваное, частое. — Прости, — выдохнул Сюэ Ян, не оборачиваясь. — Прости. Я не должен был... — Я слышал, как сломался стул, — сказал Синчень тихо. — Что случилось? Я могу помочь? — Нет. — Ты поранился? — Нет. Стул. Только стул. Синчень помолчал. Потом медленно поднялся, отложил гребень. — Прости меня, — сказал он. — Я не должен был спрашивать. Сюэ Ян горько усмехнулся. — Ты извиняешься? Передо мной? За вопрос? — За то, что сделал тебе больно. — Ты не делал мне больно. Ты вообще ничего мне не делал. — Он наконец обернулся. — Я сам. Это всё я. Я — бешеный пёс, который не может держать себя в руках. Ты тут ни при чём. Синчень стоял у двери — босой, в белых спальных одеждах, с распущенными волосами. И лицо его было не испуганным и не осуждающим. Скорее — печальным. — Я уйду, если хочешь, — сказал он. — Да. Уйди. Пожалуйста. Сейчас. Синчень кивнул. — Спокойной ночи, сосед. Он вышел, тихо притворив дверь. Вжиканья гребня больше не было слышно. Сюэ Ян остался один среди щепок. Он опустился на тюфяк и закрыл лицо руками. Завтра нужно будет чинить стул. И извиняться. И как-то смотреть Синченю в лицо — точнее, в повязку. Но сегодня — сегодня он просто сидел в темноте и слушал, как оседает пыль. И не мог понять, почему человек, которого он только что выгнал из своей комнаты, всё равно пожелал ему спокойной ночи. Искренне. Без тени обиды. Как будто ничего не случилось.