Петля

Дни потянулись своим чередом — но для Сюэ Яна они летели слишком быстро. Где-то глубоко внутри, в том тёмном углу сознания, куда он боялся заглядывать, тикал обратный отсчёт. До прихода Сунь Ланя. До того момента, когда в прошлой жизни всё рухнуло окончательно. Он не знал точной даты — тогда он не запоминал дни, ему было незачем. Но он помнил время года. Помнил запах сухой травы и первый холод в воздухе. Помнил, как стоял на пороге и смотрел, как чёрная фигура приближается по дороге. Он ещё не решил, что делать. Самый простой и логичный способ — дождаться, выследить, тихонечко прирезать и закопать. И никто не узнает. Он проделывал это десятки раз, и Сунь Лань не стал бы исключением. Но что-то мешало. Что-то из того разговора у костра — «если человек ещё не сделал — значит, у него есть выбор». Что-то в том, как Синчень сидел рядом и говорил про прощение. Увести Синченя и А-Цин из города? Дать им встретиться, а самому уйти? Раскрыться даочжану заранее? Ну ведь не примет же. Сразу меч всадит, как только имя услышит. Проходили. Сюэ Ян крутил варианты в голове день за днём, но ни один не казался верным. А потом он просто сдался — и решил подумать об этом завтра. Или послезавтра. Или в следующем году. Времени ещё много. Но именно это ощущение — ощущение конечности отведённых дней — заставляло его жадно впитывать каждую секунду. Он ловил себя на том, что смотрит. Постоянно. На то, как Синчень двигается по дому — плавно, бесшумно, ни разу не задев ни угла, ни косяка. Как его пальцы перебирают травы, отделяя сухие листья от свежих. Как он помешивает кашу, чуть наклонив голову, словно прислушиваясь к бульканью. Как поправляет повязку — машинальный жест, который он делал раз по десять на дню, но Сюэ Ян каждый раз залипал на него, как заворожённый. Лёгкие улыбки Синченя стали появляться чаще. Но смеха — того самого, открытого, смущённого — всё ещё не было. И Сюэ Ян ждал. Ждал, как ждут первого снега. Знал, что придёт. Нужно только время. А ночи... Ночами они спали вместе. На одной кровати. Как будто так и надо. Всё началось с той первой ночи после кошмара — когда Синчень сам позвал его, сам укрыл одеялом, сам обнял. На следующую ночь Сюэ Ян мялся у своей кровати, не зная, как подойти, что сказать. А Синчень просто подвинулся, освобождая место, и спросил: «Ты идёшь?» — таким тоном, будто спрашивал, будет ли он ужинать. И Сюэ Ян пошёл. Теперь он не крался ночью, не сворачивался клубочком на полу. Он ложился рядом — открыто, по-хозяйски, будто это его законное место. И Синчень не возражал. Ни разу. Ни словом, ни жестом. Иногда — когда Сюэ Ян ещё не спал — Синчень начинал тихонечко напевать. Мелодии без слов, простые и тягучие, как течение реки. Он никогда не объяснял, что это за песни и почему он их поёт. Сюэ Ян не спрашивал. Он просто слушал, закрыв глаза, и проваливался в сон под этот тихий, успокаивающий звук. Иногда Синчень засыпал раньше. И тогда Сюэ Ян смотрел. Просто смотрел, как во сне лицо даоса становится моложе, беззащитнее, как разглаживается морщинка между бровей. Как его рука — всегда, каждую ночь — обнимает Сюэ Яна. А иногда Синчень во сне порывисто и абсолютно беззащитно прижимался к нему всем телом, утыкаясь лицом куда-то в плечо, и замирал так. И Сюэ Ян лежал, боясь дышать, боясь пошевелиться, и чувствовал, как внутри всё переворачивается от этой нечаянной, бессознательной нежности. Ему хотелось больше. Больше прикосновений. Больше тактильности. Чтобы не только ночью, не только во сне. Чтобы взять за руку днём, приобнять за плечи, коснуться волос — просто так, без повода. И он ругал себя: нельзя быть жадным. Когда Синчень был мёртв, он хотел только одного — чтобы тот ожил. Заговорил. Начал дышать. Чтобы ещё раз увидеть улыбку. И этого, казалось бы — вот оно, с избытком. А теперь безбожно мало. Что ж ему ещё надо? Он не знал ответа. И боялся его. --- Так день за ночью, ночь за днём пришла зима. Очаг топился целыми днями. А-Цин таскала хворост охапками и ворчала, что дрова кончаются быстрее, чем каша в котелке. Сюэ Ян подшил ставни, чтобы не дуло, и заделал щели в полу старыми тряпками. В доме стало почти уютно — если можно назвать уютным бывший дом гробовщика. В тот вечер они сидели у костра в большой комнате. Огонь потрескивал, бросая на стены оранжевые отсветы. А-Цин закуталась в одеяло, превратившись в бесформенный кокон, из которого торчали только нос и два блестящих глаза. Синчень плёл корзину — ловко, на ощупь, перебирая ивовые прутья. Сюэ Ян просто сидел, прислонившись спиной к стене, и смотрел в огонь. — Скучно, — заявила А-Цин из своего кокона. — Расскажите сказку. — Я не знаю сказок, — отозвался Сюэ Ян. — А я не тебя прошу. Даочжан, расскажи. Синчень чуть улыбнулся, не отрываясь от корзины. — Какую сказку? — Про тебя. Ты никогда не рассказываешь, откуда ты. Где ты вырос. Почему ты стал заклинателем. Я вот сирота, ты меня подобрал — а кто тебя подобрал? У тебя были родители? Учителя? Кто-нибудь? Синчень отложил корзину. Помолчал, и пламя отразилось в его белой повязке, сделав её на мгновение золотой. — Я вырос на горе Баошань, — начал он, и голос его стал чуть глуше, будто уходил в прошлое. — Меня воспитывала бессмертная Баошань Саньжань. Она брала учеников — детей, потерявших семьи. Я был одним из них. — Бессмертная? — глаза А-Цин загорелись. — Настоящая? Которая никогда не умирает? — Настоящая. Я никогда не видел её лица — она всегда носила вуаль, — но голос её был как горный ручей: холодный, чистый, пробирающий до костей. Она учила нас заклинательству, врачеванию, пути дао. Мы жили на горе и не спускались в мир. — Почему? — Таков был её завет. Мир внизу полон страданий и несправедливости. Она хотела уберечь нас. Но ученики всё равно спускались. Один за другим. Она не держала — только просила помнить, чему она учила. — И что с ними стало? С теми, кто спустился? Синчень взял новый прут, повертел в пальцах, но вплетать не стал. — Один пошёл по тёмному пути. Он был талантлив — слишком талантлив. Искал силу там, где не следовало, и нашёл тьму. Другая... другая вышла замуж. — За принца? — оживилась А-Цин. — За слугу главы клана. А-Цин аж подскочила в своём коконе. — За слугу?! В нормальных сказках девушки выходят замуж за глав кланов! Или за императоров! Или хотя бы за генералов! А не за слуг! — Она его любила, — просто ответил Синчень. — А он любил её. Они вместе погибли на ночной охоте, защищая друг друга. По-моему, это лучше, чем выйти за императора и прожить сто лет в золотой клетке. А-Цин надулась, явно неудовлетворённая таким финалом, но спорить не стала. — А ты? — спросила она, помолчав. — Что случилось с тобой, когда ты спустился? Сюэ Ян напрягся. В прошлой жизни этот разговор доставлял ему извращённое удовольствие — смотреть, как Синчень бередит свои раны, как заново переживает старую боль, не зная, что его враг сидит рядом и упивается его страданием. Теперь это чувство исчезло без следа. Он не хотел, чтобы Синчень рассказывал. Не хотел, чтобы тот снова проходил через это. — А-Цин, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — может, хватит на сегодня расспросов? Поздно уже. — Нет, — перебил Синчень. — Я расскажу. Она имеет право знать. Он выпрямился. Лицо его оставалось спокойным, но Сюэ Ян заметил, как побелели костяшки пальцев, сжимавших край рукава. — Когда я спустился с горы, я был наивным дураком. Думал, что могу спасти мир. Что всё просто: есть добро, есть зло, и нужно только биться на стороне добра. Но мир оказался... сложнее. Я не мог даже понять его. Делил всё на белое и чёрное. И в итоге потерял и глаза, и друга. — Подробнее! — потребовала А-Цин, подавшись вперёд. — Что за друг? Как ты потерял глаза? Ты не рассказывал! Синчень чуть заметно вздохнул. — Я встретил одного человека. Его звали Сунь Лань. Он был заклинателем, как и я, только вырос не на горе, а в храме, среди людей. Мы подружились. Мечтали основать свой клан — независимый, свободный, не связанный с большими семьями. Мы были молоды и верили, что справедливость возможна. Но один человек... — он запнулся, — один человек хотел мне отомстить. Я когда-то поймал его, передал суду и отчитал за жестокость. Он запомнил. И отомстил через Сунь Ланя. Уничтожил его храм — место, где Сунь Лань вырос. А самого Сунь Ланя ослепил. — Это ты виноват? — прямо спросила А-Цин. — Да. — Нет! Сюэ Ян сам не заметил, как вскочил на ноги. Слово вылетело само — резкое, как удар хлыста. Синчень повернул голову в его сторону. А-Цин замерла, открыв рот. — Что? — тихо спросил Синчень. — Это не твоя вина, — чеканя каждое слово, произнёс Сюэ Ян. — Тот, кто уничтожил храм, рассчитывал именно на это. На то, что твой драгоценный Сунь Лань разозлится на тебя. Он хотел доказать — вам обоим, — что ваша великая дружба, с которой вы так носились, гроша ломаного не стоит. И знаешь что? У него получилось. Сунь Лань повёлся. Вместо того чтобы обратить свой гнев на того, кто реально это сделал, он обвинил тебя. Ты был рядом — и ты стал мишенью. Ему так было проще. — Ты не знаешь Сунь Ланя, — тихо возразил Синчень. — Ты не можешь судить. — Я сужу по фактам! — Сюэ Ян шагнул ближе, и голос его зазвенел. — А факты такие: твой друг ослеп из-за того, кто мстил тебе. И вместо того чтобы сказать: «Мы вместе найдём этого ублюдка и воздадим ему по заслугам», — он прогнал тебя. Обвинил. Сделал виноватым. А ты — ты, как истинный блаженный, и в этой ситуации остался верен себе. Отдал свои глаза. Ушёл, не сказав ни слова. Да, ты оказался настоящим другом. А он? Разве он оказался другом тебе? Настоящий друг никогда бы тебя не бросил. Никогда. Слышишь? — Сунь Лань потерял всё, — голос Синченя дрогнул почти незаметно. — Храм, где он вырос. Зрение. Будущее, которое мы планировали. В один день — всё. Из-за меня. — Из-за того, кто это сделал! — Сюэ Ян почти кричал. — Не из-за тебя! Ты просто удобная цель! Ты всегда удобная цель, потому что ты не сопротивляешься! Ты принимаешь вину, как губка воду, и молчишь! Таким, как ты, только на горе Баошань бессмертия достигать, а не попирать ногами грешную землю, где нет ни дружбы, ни справедливости — ничего, кроме боли и права сильного! Повисла тишина. Только огонь трещал, да ветер шуршал за окном. Синчень сидел неподвижно. Потом едва заметно покачал головой. — Я тоже способен на предательство, — сказал он очень тихо. Сюэ Ян издал короткий, истеричный смешок. — Ты? Предательство? — он всплеснул руками, едва не задев стену. — Да кого ты можешь предать, святой ты человек? Разве что разбойника какого-нибудь с большой дороги! Что — пообещал заплатить за то, что он тебя проводит безопасно до города, а когда он на тебя напал, ты еле отбился и решил денег не платить? Такое ты тоже предательством посчитаешь? — Когда ты предаёшь, — ответил Синчень, и голос его был странным, глухим, — неважно, хороший перед тобой человек или плохой. Личность того, кого предали, факт предательства не отменяет. Сюэ Ян осёкся. Уставился на даоса, пытаясь расшифровать эту фразу. Сунь Ланя он, что ли, предал? Тем, что послушался и ушёл? Или что — должен был жизнью за его храм расплатиться? Этому блаженному что угодно в голову прийти может. — Я не понимаю, о чём ты, — признался он хмуро. — Но звучит как очередная святая чушь. Ты себя во всём обвинишь, а настоящих виноватых оправдаешь. Это твой талант. Синчень не ответил. Он отложил прут, который всё это время держал в руках, и повернулся к Сюэ Яну. — Расскажи свою историю, — сказал он. — Что? — Твою историю. Ты никогда ничего не рассказываешь о себе. Расскажи что-нибудь. А-Цин хочет сказку. — Да! — подхватила А-Цин, радуясь смене темы. — Мне совершенно не понравились ваши истерично-философские беседы! Я ничего не поняла, и было скучно! Хочу простую историю! Про что-нибудь вкусное! Или про приключения! Только чтобы конец хороший был! Сюэ Ян поморщился. Перевёл взгляд на Синченя — тот сидел чуть напряжённо, но лицо его было открытым. Ждал. — Ладно, — сдался Сюэ Ян, опускаясь обратно на пол. — История. Про мальчика. Обычного. Уличного. — Какого мальчика? — тут же вскинулась А-Цин. — Такого же, как ты, — криво усмехнулся Сюэ Ян. — Беспризорного. Который очень-очень любил сладости. Но у него не было ни денег, ни родных, и он не мог себе их позволить. И он мечтал: если бы кто-то приносил ему конфеты каждый день — просто так, не прося ничего взамен, — это было бы счастье. Он замолчал. В прошлой жизни он рассказал здесь другую историю — про обещанную конфету, про жестокий обман, про избитого семилетнего ребёнка. Но сейчас эта история казалась ему чужой. Её значение стёрлось, потускнело, ушло куда-то на задворки памяти. Сейчас важнее была другая. — А дальше? — потребовала А-Цин. — Он получил свои конфеты? — Получил. Но не в детстве. В детстве — нет. Он вырос, так и не попробовав сладостей просто так. И поэтому, когда стал взрослым, всегда носил с собой конфеты. Не для других — для себя. Чтобы знать, что у него всегда под рукой сладкое. Что он больше никогда не останется с пустыми руками. А-Цин слушала, чуть приоткрыв рот. — И однажды у него появился друг. — Какой друг? — Обычный. Самый обычный человек. Только очень добрый. Он стал давать этому мальчику — вернее, уже не мальчику, он же вырос — стал давать ему конфеты. Просто так. Каждый день. Ничего не прося взамен. Клал на подушку, и всё. И были эти конфеты какие-то особенные... Вроде и обычные — рыночные, дешёвые, — но с каким-то неповторимым вкусом. Таким, что заставляло предвкушать новую порцию каждый день. Как будто в них добавляли что-то, чего нигде больше не было. — Что? — шёпотом спросила А-Цин. — Я не знаю, — пожал плечами Сюэ Ян. — Может, дело было не в конфетах. Может, дело было в том, кто их приносил. А-Цин замерла, ожидая продолжения. Даже Синчень перестал перебирать прутья и сидел совершенно неподвижно. — А дальше, — продолжил Сюэ Ян, и голос его стал глуше, — этот выросший мальчик поссорился со своим другом. Сильно поссорился. В пылу ссоры наговорил много лишнего — такого, что нельзя забрать обратно. И друг ушёл. И больше не возвращался. — Совсем? — прошептала А-Цин. — Совсем. А мальчик остался дома ждать его. Думал: погорячился, остынет, вернётся. День ждал, два, месяц. Год. Он звал — друг не отвечал. Искал — не находил. И от друга осталась только одна конфета. Последняя. Та, которую он принёс в тот самый день, перед ссорой. Мальчик хранил эту конфету. Сначала думал — съест, когда друг вернётся, вместе посмеются над глупой ссорой. Потом — потом просто хранил. И ждал. Так и умер. Тишина. А-Цин смотрела на него круглыми, блестящими глазами. Потом надулась — но не зло, а скорее обиженно, — и стукнула кулачком по одеялу. — Это ужасная история! — заявила она. — Мальчик — дурак! Полный дурак! Не надо было ссориться с другом! Из-за чего он вообще поссорился? Наверняка из-за какой-нибудь ерунды! Но он дурак несчастный! И одинокий! И мне его жалко! От рассказа даочжана плакать хочется, и от твоей истории тоже! Вы что, сговорились?! — Ты просила сказку, — заметил Сюэ Ян. — Это не сказка! Сказки заканчиваются хорошо! Приходят феи, или боги, или бессмертные заклинатели и всё исправляют! А у тебя — умер и умер! Что это за конец такой?! — Некоторые истории не заканчиваются хорошо. Так бывает. — Не бывает! — А-Цин шмыгнула носом. — Вернее, бывает, но я не хочу! Расскажи другую! Где никто не умирает! — Завтра, — вмешался Синчень, поднимаясь. — Поздно уже. А-Цин, тебе пора спать. — Я не хочу спать! Я хочу хорошую историю! — Хорошая история будет завтра. Обещаю. Укладывать А-Цин пришлось вдвоём. Она всё ещё возмущалась — мол, какие же это сказки, это сплошное издевательство, — но усталость взяла своё, и вскоре она засопела, свернувшись калачиком на своей кровати. Сюэ Ян поправил на ней одеяло и вернулся к костру. Синчень сидел, не двигаясь. Огонь почти догорел, угли мерцали алым. Сюэ Ян опустился рядом, вытянул ноги к теплу. — Как долго, — тихо спросил Синчень, — повзрослевший мальчик из рассказа ждал своего друга? Сюэ Ян пожал плечами, глядя в угли. — Лет семь. Восемь. Может, девять. Я не знаю точно. Долго. — Мне жаль, — сказал Синчень, и голос его прозвучал странно мягко, — что герою рассказа так долго пришлось ждать того, кто не вернулся. Сюэ Ян не ответил. Синчень поднялся, взял меч. — Я пойду на ночную охоту. Прости, что сегодня один. Мне нужно... подумать. Сюэ Ян кивнул. Ему и самому хотелось побыть одному. --- Утро пришло серое и тихое. Сюэ Ян не спал. Он лежал с закрытыми глазами и слушал, как скрипнула входная дверь, как тихие шаги пересекли комнату, как зашуршала одежда. Синчень вернулся. Живой. Невредимый. Судя по лёгкому запаху гари и тлена — охота прошла успешно. Шаги приблизились к кровати А-Цин. Лёгкий шорох — что-то мягко опустилось на подушку рядом с девочкой. Конфета. Потом шаги приблизились к нему. Сюэ Ян не открывал глаз. Он слышал, как Синчень наклонился, как замер на мгновение, а потом — лёгкое касание. Конфета легла на подушку рядом с его щекой. Сюэ Ян открыл глаза. — Зачем? — спросил он хрипло. Синчень не отшатнулся. Он остался стоять рядом — белая повязка, распущенные после охоты волосы, уставшие плечи. — Ты не спишь, — сказал он. — Нет. Я спрашиваю: зачем ты это делаешь? Пожалел меня? Решил, что я — тот самый мальчик из рассказа, и теперь меня нужно утешить конфеткой? — Я знаю, что мой друг рассказывал не про себя, — ответил Синчень тихо. — Тот мальчик умер. Мой друг — жив. И он здесь. — Тогда тем более не понимаю, — Сюэ Ян сел, отодвинув конфету. — Если я не тот мальчик, если тот умер и по заслугам, — какого демона ты кладёшь мне конфеты на подушку? Это подачка? Жалость? Я в ней не нуждаюсь. — Это не жалость, — Синчень покачал головой. — И не подачка. Просто мой друг тоже вырос на улице. И вряд ли часто баловался сладостями — ни в детстве, ни потом. А у него должен быть кто-то, кто будет носить ему конфеты. Не потому что он нуждается. Не потому что его жалко. А потому что он больше не один. Он сделал паузу, и в голосе его появилось что-то тёплое, почти робкое. — Мне... мне очень приятно это делать. Класть конфеты. Знать, что утром ты их найдёшь. Это не одолжение. Это для меня важно. Понимаешь? Сюэ Ян смотрел на него, сжав зубы. — А что, если тот мальчик из рассказа в пылу ссоры убил своего друга? — произнёс он медленно, и каждое слово падало как камень. — Что, если ты рано или поздно пожалеешь о своей доброте? Ты подобрал непонятно кого. Привёл домой. Спишь с ним рядом. Теперь конфеты ему носишь. А что, если у меня, твоего безымянного друга, дурные намерения? Что тогда? Не пожалеешь? Синчень не отступил. Он стоял всё так же прямо, и лицо его было спокойным. — Даже если я пожалею об этом, — сказал он ровно, — это не изменит моего решения. Я уже решил. Ты — мой друг. Я не отказываюсь от друзей. — Ты не знаешь, о чём говоришь. — Знаю. Я знаю, что ты злишься. Я знаю, что ты не хочешь брать конфету, потому что думаешь, что это из жалости. Но я прошу тебя: прими её. Не ради себя. Ради меня. Потому что мне это нужно. Сюэ Ян замер. Смотрел на белую повязку, на спокойно сжатые губы, на тонкие пальцы, всё ещё лежащие на краю подушки. А потом выдохнул — длинно, с присвистом, будто выпуская из лёгких весь воздух, что копил годами. — Ты невозможный человек, — сказал он глухо. — С тобой невозможно спорить. Ты всегда выкручиваешь так, что отказаться — значит обидеть тебя лично. — Я не выкручиваю. Я просто прошу. Сюэ Ян взял конфету. Повертел в пальцах — простая, в дешёвой рыночной бумаге, точно такая же, какие Синчень приносил ему в прошлой жизни. — Ладно, — сказал он, сжимая её в кулаке. — Уговорил, святой ты человек. Но учти: если окажется, что я не стою твоих конфет, я предупреждал. — Ты стоишь, — ответил Синчень. Он снял верхнюю одежду, аккуратно положил меч у изголовья и лёг рядом — на ту самую кровать, которую они делили уже много ночей. Подвинулся, освобождая место. Замер. — Спи, — сказал он. — Утро ещё не наступило. Сюэ Ян лёг, всё ещё сжимая конфету в кулаке. Плечо Синченя касалось его плеча — тёплое, живое. И он смотрел в потолок, и слушал, как за окном занимается серый зимний рассвет, и думал, что где-то в глубине дома, на подушке А-Цин, лежит ещё одна такая же конфета. Потому что Синчень — это Синчень. Он не может иначе. И, наверное, в этом всё дело.