Петля

День прошёл как обычно — в делах, в перепалках, в шорохе соломы и стуке посуды. Сюэ Ян с утра починил покосившуюся ставню, потом долго возился с замком на входной двери — тот заедал, и А-Цин, вечно дёргавшая ручку слишком резко, однажды чуть не осталась с ней в руках. Синчень занимался травами: перебирал, связывал в пучки, развешивал под потолком. Медитировал. Исчезал куда-то в сад, садился под старым деревом и замирал на час, на два — так тихо, что птицы начинали петь у самых его ног. Сюэ Ян пару раз выглядывал во двор, смотрел на прямую белую спину, на неподвижные плечи — и возвращался в дом, не сказав ни слова. А-Цин тем временем нашла новый повод для скандала. — Ты мне всю солому в матрасе испортил! — заявила она, появляясь на пороге кухни. — Она колется! — Это солома, — ответил Сюэ Ян, не оборачиваясь. — Она всегда колется. — В гробу не кололась! — В гробу ты лежала, а не спала. Разница. — Никакой разницы! — Огромная. В гробу ты лежишь и не шевелишься. На кровати ты крутишься, как червяк в банке. Солома от этого сбивается и колется. Вывод: не крутись. А-Цин набрала воздуха для новой тирады, но Сюэ Ян опередил: — Кстати, о благодарности. Я тебе кровать сделал. Все пальцы отбил. Чтобы ты спала как человек. А вместо спасибо — «солома колется». А-Цин захлопнула рот. — Я не просила, — буркнула она, но уже тише. — Конечно, не просила. Ты бы до старости в гробу проспала и считала бы это нормальным. — Это и есть нормально! — Это ненормально. Нормальные люди спят на кроватях. Как ты сейчас. Поняла? А-Цин насупилась. Потопталась на месте. Потом исчезла — и через минуту вернулась с яблоком. Положила его на стол рядом с локтем Сюэ Яна и буркнула: — На. Держи. Сюэ Ян поднял бровь. — Это что? — Яблоко. Не видишь? — Вижу. Но не понимаю. Ты меня им ударить хочешь? — Дурак. Ешь давай. И убежала. Сюэ Ян посмотрел на яблоко — круглое, краснобокое, явно стянутое из корзины Синченя. Хмыкнул. И съел. --- Ближе к вечеру Синчень вернулся из сада после медитации. Лицо его было спокойным, но в движениях чувствовалась собранность — так он всегда выглядел перед охотой. — Сегодня я иду на ночную охоту, — сказал он, переступая порог. — Мой друг, ты хотел пойти со мной. Если твоё желание ещё в силе — я приглашаю тебя. Сюэ Ян замер. Четыре месяца. Четыре месяца он просился — с первого дня, как начал вставать. Он соскучился по этому: по чувству плеча, по ночному лесу, по виду Синченя в бою — стремительного, точного, прекрасного. И было кое-что ещё — то, в чём он боялся признаться даже себе. Совместные охоты значили, что всё идёт иначе. Что нет подставных крестьян, нет трупного порошка, нет лжи, которая однажды приведёт к лезвию Шуанхуа, направленному в собственное горло. Каждая честная охота была кирпичиком в стене, которую он строил между этим настоящим и тем прошлым. Но все четыре месяца Синчень говорил «нет». Короткое, твёрдое, без объяснений. Не оправдывался. Не смягчал. Просто нет. И вдруг — сам. — Почему сейчас? — спросил Сюэ Ян, не успев подумать. — Потому что сейчас — время, — ответил Синчень. — Ты идёшь? Сюэ Ян вскочил. — Иду. Сейчас. Только меч возьму. Сюэ Ян метнулся в комнату и нашарил Цзянцай — двусторонний клинок с потёртой, но родной рукоятью, прошедший с ним половину жизни и всю его смерть. Привычная тяжесть легла в ладонь, как продолжение руки. Он быстро затянул ремни и вышел следом. На пороге их догнала А-Цин. — А я? — возмутилась она. — Я остаюсь одна? Ночью? Мне страшно! Синчень обернулся. Уголки его губ дрогнули. — А-Цин, до появления нашего друга ты всегда оставалась одна, когда я уходил на охоту. — Ну и что? Тогда мне было не так страшно! — Почему? — Потому что... — она замялась, — потому что тогда тут не было всяких подозрительных личностей! — Эй, — подал голос Сюэ Ян. — Я вообще-то тут стою. — Вот именно. Синчень покачал головой, всё ещё улыбаясь. — Запри дверь на замок. Вернёмся к рассвету. А-Цин фыркнула, скрестила руки на груди — но в глазах у неё мелькнуло что-то тёплое. Она махнула рукой: — Ладно, идите уже. Охотники. Сюэ Ян догнал Синченя уже за воротами. Они шли молча по просёлочной дороге, и лес впереди темнел неровной стеной. Ночь была безлунная, но звёздная — и Сюэ Ян видел дорогу достаточно хорошо. — Знаешь, — сказал он негромко, — обычно люди боятся моего присутствия гораздо больше, чем отсутствия. Синчень пожал плечами. — Как ты только что слышал, бывает и по-другому. Сюэ Ян хмыкнул. И почему-то улыбнулся. --- Гнездо лесных гулей они нашли в распадке между двух холмов. Твари копошились в сырой яме, прикрытой поваленным деревом, — десятка полтора, не меньше. Мелкие, с костлявыми лапами и вытянутыми мордами, они напоминали помесь обезьяны с трупом, и пахло от них соответственно. Сюэ Ян присел на корточки за кустом и тихо свистнул. — Однако. Целая семейка. — Сколько? — спросил Синчень, замирая рядом. Голос его был едва слышен, но в нём не было и тени страха. Только деловая сосредоточенность. — Пятнадцать. Может, шестнадцать. В яме ещё кто-то шевелится, не видно. — Обойдём слева. Там склон положе. Если пойдут вверх — мы их встретим. — А если не пойдут? — Тогда мы спустимся к ним. Сюэ Ян усмехнулся. — Мне нравится твой подход, даочжан. Просто и без лишних слов. Они двинулись влево. Синчень шёл первым — Шуанхуа уже лежал в руке, вынутый из ножен, и от клинка исходило слабое серебристое свечение. Некротическая энергия. Меч чувствовал добычу. Сюэ Ян шёл следом, и его собственный меч удобно лежал в ладони. Он ловил себя на странном, давно забытом чувстве. Это было... правильно. Ночной лес, холодный воздух, оружие в руке, надёжное плечо впереди. Как тогда — но без гнили внутри. Без тайного плана. — Готов? — тихо спросил Синчень. — Всегда готов. Вперёд. И два меча запели. Шуанхуа рассёк воздух первым — длинный, свистящий, точный удар снёс голову ближайшему гулю. Сюэ Ян прыгнул следом, и его клинок вошёл в грудь второго. Твари заверещали — пронзительно, тонко, отвратительно. Замелькали костлявые лапы, блеснули клыки. Синчень двигался как вода. Он не видел врагов — но чувствовал их. Каждый выпад, каждый поворот, каждый блок были безупречны. Сюэ Ян прикрывал его слева — и сам не замечал, как губы растягиваются в хищной, счастливой улыбке. Он забыл, каково это — быть с ним в бою. Забыл, как Синчень прекрасен, когда сражается. — Трое справа! — крикнул он, уходя от когтей. — Вижу, — отозвался Синчень, и Сюэ Ян чуть не рассмеялся. Видит. Конечно, видит. Слепой даос видит лучше зрячих. Последнего гуля они добили одновременно — два меча скрестились на его шее, и тварь рухнула, не успев взвизгнуть. Тишина. Только дыхание — частое, но ровное. И запах разложившейся плоти, медленно тающий в ночном воздухе. Сюэ Ян вытер меч о траву. — Пятнадцать, — сказал он. — Я же говорил. — В яме ещё двое, — заметил Синчень, убирая Шуанхуа в ножны. — Но они не вылезут. Молодняк. Без старших не выживут. — Добить? — Не нужно. Лес сам решит. Сюэ Ян кивнул. Он и сам не хотел добивать. Не сегодня. — Ты как? — спросил он, поворачиваясь к даосу. — Не задело? — Нет. Ты? — Тоже нет. Отличная охота, даочжан. Синчень чуть наклонил голову — и Сюэ Ян готов был поклясться, что тот улыбнулся. --- Они развели костёр на краю распадка. Огонь занялся быстро, затрещал сухими ветками, бросил на лица оранжевые отсветы. Сюэ Ян сидел, привалившись спиной к стволу старого дуба, и смотрел, как пламя лижет воздух. Синчень сидел напротив — прямой, белый, с мечом на коленях. Молчание было уютным. Таким, которое не нужно заполнять словами. — Даочжан, — начал Сюэ Ян, не глядя на собеседника. — Можно вопрос? — Можно. — Ты веришь в прощение? Синчень помолчал. — Сложный вопрос. — А ты ответь просто. Ты — даос. Ты должен верить. — Я верю, что прощение возможно. Но не всегда. И не для всех. Сюэ Ян хмыкнул. — А для кого? — Для тех, кто просит. И для тех, кто готов принять. — А если человек не просит? Если он не умеет просить? Если он даже не знает, как это делается? Синчень повернул голову в его сторону. Отсветы пламени дрожали на белой повязке. — Тогда, наверное, — сказал он тихо, — кто-то должен простить его без просьбы. Сюэ Ян сглотнул. — А если он сделал что-то... что нельзя простить? — Нельзя простить — или кажется, что нельзя? — Не играй словами, даочжан. Я серьёзно. — Я тоже. Сюэ Ян замолчал. Пламя потрескивало. Где-то далеко ухала сова — та самая, что жила в дупле старого дуба за домом. — А можно ненавидеть кого-то за то, чего он ещё не сделал? — спросил он вдруг. Синчень замер. Едва заметно — но Сюэ Ян увидел. Пальцы даоса чуть крепче сжали ножны. — Это тоже сложный вопрос. — А ты ответь. — Если человек ещё не сделал — значит, у него есть выбор. Может быть, он сделает иначе. — А если он уже сделал? — голос Сюэ Яна дрогнул. — Если он сделал это в прошлом? И знает, что сделает снова, потому что он — такой? Потому что он не может иначе? Синчень долго молчал. Потом поднялся со своего места, обошел костёр — и сел рядом. Близко. Так близко, что их плечи соприкоснулись. — Тогда, — сказал он, — ему нужен кто-то, кто будет рядом. Кто скажет: «Ты можешь иначе. Я знаю, что можешь». Сюэ Ян закрыл глаза. — Ты слишком добрый, даочжан, — прошептал он. — Ты даже не знаешь, кому это говоришь. — Знаю, — ответил Синчень. — Ты — мой друг. Безымянный, невозможный, со странными шутками и сбитыми костяшками. Это всё, что мне нужно знать. Сюэ Ян не ответил. Он сидел, прижавшись плечом к плечу даоса, и смотрел в огонь. Они просидели так до рассвета. И когда первые лучи окрасили небо над лесом, Сюэ Ян понял: он так и не задал главного вопроса. Но, кажется, получил ответ.