Мы точно только друзья?

Ёшка быстро доходит до дома Краткого пешком… Минутки восемь — и он уже у его подъезда. Ёшка набирает на домофоне номер квартиры Краткого, и оттуда, из динамика, начинают тянуться длинные гудки. Тишина летнего вечера сжимается вокруг, но Ёшка этого будто не замечает — он слишком сосредоточен на предстоящей встрече.

— Алло? — раздаётся из динамика голос, который Ёшка ждал весь день. — Это я, открывай. Я выдыхаю, слабо улыбаясь. Сквозь маленький динамик домофона голос Краткого кажется чужим, но от него всё равно становится теплее. Дверь издаёт щелчок — открывается. Я тяну за тяжёлую ручку, и та поддаётся еле-еле, со скрежетом, будто не хочет меня впускать. Я захожу в подъезд. Внутри пахнет пылью, старой краской и ещё чем-то неуловимо чужим. Вызываю лифт и поднимаю голову к табло, чтобы понять, где сейчас кабины. Маленький лифт висел на семнадцатом этаже, а большой, как назло, был сломан. Красная табличка «НЕ РАБОТАЕТ» висела криво, словно её приклеили второпях. Я тихо выдыхаю и отвожу взгляд. Ноги гудят после долгой ходьбы — я ведь почти бежал, чтобы успеть, хотя в запасе было ещё целых четыре часа. Глупо, да? Но мне хотелось быть здесь раньше. Просто чтобы побыть рядом. Чтобы Краткий знал: я пришёл не потому, что больше нечем заняться, а потому что хочу его видеть. Каждый раз, когда я к нему иду, внутри поднимается странная смесь — радость, волнение и что-то еще... Я не могу объяснить это словами. Лифт ехал долго. Секунды тянулись, как жвачка. Я стоял и смотрел на красные цифры:

14… 12… 9…

И только через минуту дверь наконец открылась, и я зашёл внутрь. Нажал кнопку шестого этажа — она утопает в панели с глухим щелчком. Двери закрылись, и кабина начала подниматься. Я никогда не любил лифты — слишком тихо, слишком тесно, и у меня еще фобия лифтов, кстати. Из сумки достаю телефон — проверить переписку с Кратким. Мало ли он передумал? Мало ли написал: «Знаешь, не приходи»? Но сообщений нет. Только наши сегодняшние переговоры, которые я перечитывал уже раз десять. Лифт доехал быстро, даже слишком. Убираю руку с телефона, и тот падает обратно в сумку, глухо ударяясь о ключи и пачку жвачки. Выхожу. Шестой этаж пахнет едой из соседних квартир и каким-то дешёвым освежителем воздуха — им обычно пахнет в офисах и поликлиниках. Я сворачиваю направо, к дверям. Сердце колотится где-то в горле, отдаваясь в висках. Подхожу к квартире Краткого. Жму на звонок — внутри раздаётся противное трезвонь, от которого мурашки идут по спине. Обычно я так не нервничаю. Обычно я спокойный, даже слишком. Но сейчас дрожь в руках не унимается, и я не могу взять себя в руки.

Блин, мне очень страшно! Я делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться, но ничего не выходит.

Дверь открывается быстро, почти мгновенно. Хотя Краткий говорил, что будет в магазине. Значит, врал? Или специально ждал у двери? Я улыбаюсь, глядя на его лицо — такое родное, даже когда он хмурится или щурится. У Краткого усталые глаза сегодня, но он всё равно красивый. Мне всегда было приятно с ним… даже когда он молчит. Даже когда он злится на меня за какую-нибудь ерунду. Он начинает что-то говорить — кажется, спрашивает, как я добрался, — но я не слышу. Слова проходят сквозь меня, как ветер. Мои мысли где-то далеко. Я просто вхожу в уютную квартиру Краткого. Здесь пахнет им... Закрываю за собой дверь, и этот звук будто отрезает меня от всего остального мира — от улицы, от других людей, от мыслей о том, что будет завтра. Краткий помогает мне снять сумку с плеча — я даже не прошу, он просто это делает. Он всегда такой: заботливый, когда я этого не жду. И, не дожидаясь ни слова, берёт меня за руку. Пальцы у него горячие и уверенные. Он ведёт меня в свою комнату. Я иду послушно, как слепой котёнок. Мне уже всё равно, что он делает. Куда мы идём. Я просто чувствую тепло его ладони и думаю: «Пусть это никогда не кончается». Краткий что-то громко говорит — я вздрагиваю и возвращаюсь в реальность. Комната резко становится чёткой: белые обои, занавески в пол, футболка на спинке стула. — Ты переодеваться будешь? О, точно. Я же не буду сидеть тут в уличной одежде. Молча начинаю снимать верхнюю одежду. Я слышу только своё дыхание и шорох ткани. Краткий тем временем отошёл к шкафу, где висит его одежда — футболки, рубашки, толстовка, которую он надевает только дома, — и ещё какие-то вещи на верхних полках, куда я даже не вижу. Я уже добрался до штанов. Расстёгиваю пуговицу, молнию. Сажусь на кровать — пружины тихо скрипят подо мной, простынь мнётся под ладонями. Поджимаю ноги к груди, кладу руки на колени и просто смотрю на Краткого. На его спину. На то, как он перебирает вещи. На свет, который падает на его плечи из окна. Он берёт с полки не одежду. Какой-то флакон. Прозрачный, с жидкостью внутри. Что это? Я не успеваю подумать. Он бросает его на кровать — рядом со мной. Флакон глухо ударяется о покрывало. Потом Краткий начинает снимать с себя одежду. Сначала футболку — я вижу его спину, плечи, шрам на левом боку, о котором он не любит говорить. Потом ремень — металлическая пряжка звенит, когда он выдёргивает его из шлёвок. И подходит ко мне. Ближе. Ещё ближе. Инстинкт самосохранения щёлкает во мне, как тумблер. Сердце пропускает удар, потом бьётся где-то в горле, потом в животе. Я начинаю отползать назад, вверх по кровати, пока Краткий приближается с каждым моим движением. Пятками вжимаюсь в матрас, ногтями цепляюсь за простынь. Глаза расширяются, дышать становится трудно. Я ложусь на кровать, потому что отступать уже некуда — затылок упирается в подушку, волосы рассыпаются по наволочке. Пытаюсь толкнуть Краткого — слабо, беспомощно. Ладони упираются ему в грудь, но он даже не замечает. Он нависает надо мной, загораживая свет лампы. Лицо оказывается совсем близко. Я вижу каждую ресницу, каждый блик в глазах. И он говорит тихо, почти ласково, но от этого голоса у меня кровь стынет в жилах: — Ты сам виноват. Слёзы приходят сами. Я даже не заметил, как в глазах защипало, как по щекам побежали горячие дорожки. Я не хочу плакать. Я никогда не плачу перед другими. Но слёзы не слушаются. Краткий начинает лапать мою грудь — мнёт её, сжимает, трёт большими пальцами, будто проверяет на прочность. Грубо. Я слабею. С каждой секундой всё больше. Тело перестаёт слушаться, мышцы становятся ватными. Я просто трясусь и всхлипываю, пока он делает всё за меня. «Я так больше не могу…» — проносится в голове, но голос не слушается. Я пытаюсь что-то сказать, но из горла вырывается только сдавленный хрип, похожий на всхлип. Хочу попросить остановиться, но не могу выдохнуть ни звука. Краткий берёт меня за руку. Сжимает так, что трещат кости. Пальцы у него железные — он всегда был сильнее. В кулаке у него моё запястье, я не могу даже пальцы разжать, чтобы царапнуть его или оттолкнуть. Телепортироваться? Бесполезно. У меня даже концентрации нет — слёзы застилают глаза, голова кружится. А палочка в сумке… В коридоре. Я вспоминаю, как доставал телефон в лифте — она лежала рядом, в боковом кармане. Там, куда я уже никогда не дойду. Потому что Краткий держит меня крепко и не отпустит. Я перестаю сопротивляться. Просто поддаюсь. Слёзы всё ещё текут, но теперь молча. Глаза закрыты. Я чувствую каждое прикосновение, но не могу на него реагировать. Тело живёт отдельной жизнью — дрожит, дышит, плачет, — а я просто наблюдаю откуда-то изнутри, из чёрной пустоты. — Ну что ты ноешь? — голос Краткого звучит сверху, как приговор. Он не сердится. Он скорее… устал от меня. — Ты сам с себя бельё снимаешь или мне помочь? Я ничего не делаю. Пытаюсь пнуть его — нога бьёт по пустоте, Краткий даже не дёргается. Хочу крикнуть: «Хватит!» — но губы только беззвучно шевелятся, и с них срывается одно едва слышное слово: «Нет…» Он злится. Я чувствую это по тому, как тяжело он выдыхает, как напрягаются мышцы у него на плечах. Другой рукой он сам начинает стягивать с меня нижнее бельё — грубо, дёргая резинку, чтобы быстрее. Ногти царапают кожу. — Пожалуйста… — шепчу я еле слышно, почти без звука. — Не надо… Краткий, пожалуйста… Но он не слышит. Или не хочет слышать. Его лицо сверху — тень, чёткие скулы, плотно сжатые губы. Я вижу в его глазах что-то, чего раньше не замечал. Не злость даже. Что-то другое. Что-то, от чего становится ещё страшнее.

Я устал. Так сильно, как никогда в жизни. Не просто тело — каждая клетка, каждая мысль. Я закрываю глаза и позволяю всему случиться. Потому что бороться больше нет сил. Потому что внутри осталась только одна мысль: «Пусть это закончится».