Мы точно только друзья?

Все хорошо покушали. Мы сидели прямо на траве, на пледах, кто-то на пуфиках, кто-то просто на куртках. Я молодец, всех покормил. Честно говоря, я даже немного устал, но это приятная усталость. Такая, когда смотришь на сытые, довольные лица под открытым небом и понимаешь: да, это я сделал. Это меня они благодарят. Правда, в какой-то момент я резко вспомнил про березовый сок. Тот самый, что набрал ещё утром в роще за поляной. Так старательно его прятал в тени под большим старым кленом, чтобы остался прохладным, — и в итоге забыл о нем напрочь. Из-за этого я жутко расстроился. Сижу, смотрю на пустую банку, которую так и не открыли, и думаю: ну как так? Ведь знал же, что все ждали этого сока, специально для них старался. А оно вон как вышло. Обидно до слез почти. Но я виду, конечно, не подал. Не хотел портить испытуемым настроение на свежем воздухе. Они просто сидели и общались со мной. Без всяких просьб, без требований. Просто рядом, просто говорили о всякой ерунде: о погоде, о вчерашней ситуации с Кратким, о том, у кого как болит что-то. Кто-то лежал на спине и смотрел в небо, кто-то даже жевал травинку! А я слушал и ловил себя на мысли, что мне тепло от этого. Не физически, а внутри. Так, будто кто-то зажег там маленькую свечку и забыл её потушить. Так прошел почти весь день. Солнце уже не грело, а только мягко подсвечивало горизонт через кроны деревьев.

И только когда наступил вечер, я позволил себе чуть расслабиться.

Я тихо зевнул, переводя взгляд с книги на красивый закат. Книга была скучноватой, честно говоря, но я делал вид, что читаю. На самом деле я давно уже смотрел в ту сторону, где небо открывалось за верхушками берез — на длинные тени, на то, как небо медленно меняет цвет с голубого на розовый, потом на оранжевый, потом на густой фиолетовый. Это завораживало. Закат будто давал какую-то свободу. Будто разрешал не думать ни о чём важном, не строить планы, не решать чужие проблемы. Просто — сидеть на траве и дышать вечерним воздухом. Испытуемые начали медленно расходиться. Сначала поднялась наша Троица Банды, потом наш "деревянный", потом нансенсу и Чашечка. Они отряхивали штаны от травинок, собирали свои кружки и пледы. Мол, им надо пораньше лечь, чтобы завтра быть на испытаниях бодрее всех. Я рад, что они настолько стали ответственными. Серьёзно. Ещё пару недель (или дней... Не слежу за графиком) назад они бы до полуночи спорили на этой же поляне, кто прав, а теперь сами контролируют свой режим. Я чувствую что-то вроде гордости. Мне тоже надо уходить, думаю, они заснут без меня. Я медленно закрыл книгу, улыбаясь испытуемым. — Ладно, ребятки, я пойду тоже. Вы же не будете против, да? Я даже не успел моргнуть, как на всей поляне возле меня сидел только Бутылыч. Все уже ушли? Я оглянулся по сторонам — пустая трава, примятая там, где мы сидели, пожеванные стебельки, несколько забытых кружек на пеньке. Даже костерок уже почти догорел, только красные угли светились в сумерках. Ладно. Им важен спокойный сон, и это правильно. Бутылыч смотрел на меня с каким-то беспокойством и интересом. Так смотрят на человека, которого хотят о чем-то спросить, но никак не решаются. Он слабо улыбнулся — видимо, напрягаясь, что я так пристально смотрю на него. А я и правда уставился. Задумался о своём и уставился. Быстро отвожу взгляд, слабо улыбаясь: — Ой, прости... Ты хотел что-то спросить? Бутылыч медленно кивнул и перестал улыбаться. Совсем. Его лицо стало серьёзным, почти взрослым в этом вечернем полусвете. По его лицу можно было понять, что вопрос был личным или беспокоящий его. Мне стало очень интересно, и когда я хотел спросить еще раз, он меня перебил. Голос у него был тихий, но чёткий. Как укол маленькой иголкой. — Тебе не одиноко одному?

...

Я перестал улыбаться. Внутри что-то ёкнуло, неприятно так, словно я споткнулся на ровном месте. Посмотрел ему в глаза с каким-то раздражением и одновременно удивлением. С чего он взял? Почему он вообще об этом спрашивает? Я опустил взгляд на примятую траву под ногами, опять натягивая улыбку. Но она уже не такая искренняя, как раньше. Скорее защитная. Бутылыч же продолжал: — Я имею в виду... Без краткого. Тебе удобно быть с нами одним? Мы тебя не раздражаем? Или что-то по типу такого. А вот оно что! Раздражение и удивление быстро пропали. Они уступили место странной, почти щемящей нежности. Я понял. Он же не издевается. Он правда переживает. Правда хочет узнать. Я искренне улыбнулся, вставая с земли. Отряхнул штаны от сухой травы, поправил рукав, бросил книгу себе в сумку. Движения получились даже слишком бодрыми, но это лучше, чем стоять столбом среди пустеющей поляны. Я быстро покачал головой: — Да нет, что ты! Мне очень нравится быть с вами! Бутылыч просто кивнул. Ни «спасибо», ни «хорошо». Просто кивнул, встал с земли и ушел. Медленно, не оглядываясь, в сторону тропинки, ведущей к корпусам. Я все еще был удивлён. Что-то все переживают за краткого. Весь день одно и то же. Краткий, краткий, краткий, краткий... Я, собрав сумку, бросил последний взгляд на догорающие угли, на темнеющие верхушки берез и телепортировался к себе в комнату. ____________ Я сбросил с себя сумку через плечо — она тяжело шлепнулась на пол — и упал на кровать. Пружины жалобно скрипнули, но я не обратил внимания. Какой необычный день... Я отвел взгляд на потолок. Там, на белой краске, бледно светились в темноте наклейки-звезды. Я их ещё в прошлом месяце наклеил, когда не мог уснуть и хотел, чтобы надо мной было небо. Глупо, да? Но помогает. Я тяжело вздохнул, чувствуя, как весь день медленно вытекает из меня через кончики пальцев. Одновременно я начал раздеваться. Не глядя, механически. Сначала футболку через голову, потом штаны, потом носки. Встал с кровати, чтобы всё это не валялось под ногами. Где мой телефон... Я сунул руку под подушку, где он всегда лежал. Рука нащупала мягкий, чуть липкий от времени чехол, и я потянул его на себя. Обычный телефон. Ничего особенного. На брелке — маленькая потрёпанная плюшевая звездочка //У НЕГО ЗАВИСИМОСТЬ ОТ ЗВЕЗД УЖЕ//, а на белом чехле — целая коллекция наклеечек. Котики, клубника, цветы, сердечко, которое уже наполовину стёрлось. Детство какое-то, но мне нравится. Я полностью разделся (конечно, оставшись в нижнем белье — я всё-таки воспитанный :3). И отвел взгляд в зеркало, которое висело на внутренней стороне шкафа. На свое худощавое тело. На пластыри на руках и на коленях. Да, бывало такое, что когда я гуляю на улице, то всегда падаю. То корень под ногой, то камень, то просто ноги заплетаются на ровной тропинке. А бинтов у меня дома нету — всё никак не куплю, — и поэтому приходится клеить пластыри. Иногда по три штуки на одну коленку. Выглядит нелепо, но работает. Но я замечаю, что краткий всегда странно и беспокойно смотрит на них. Я не хочу, чтобы он беспокоился обо мне.

Я правда не хочу.

Потому что когда кто-то беспокоится — значит, ему есть что терять. А я не хочу, чтобы кто-то что-то терял из-за меня. Лучше я сам буду заклеивать свои царапины пластырями. Лучше я буду падать на этой самой улице и тихо ругаться в пустоту. Лучше я буду улыбаться, когда внутри всё болит. Лишь бы они — испытуемые, краткий, Бутылыч — не смотрели на меня вот так. С тревогой. С вопросом в глазах.

Я опустил телефон на кровать, выключил свет и лёг лицом в подушку. Завтра будет новый день. Снова на улице. Новые испытания. Новые разговоры.

Я справлюсь. Я всегда справляюсь