Мы точно только друзья?

В комнате воцарилась такая тишина, что слышно было, как в системном блоке едва слышно гудит вентилятор. Краткий остался один. Совсем один. Его взгляд, полный странной смеси облегчения и нервного возбуждения, упал на часы в углу монитора. Секунды сменяли друг друга с какой-то издевательской медлительностью.

Он перевел дыхание и снова прокрутил в голове недавний разговор. Тот… не спросил. Ни слова про седьмое испытание. Краткий прикусил губу так сильно, что почувствовал солоноватый привкус крови, но это была скорее сладкая боль облегчения. Губы его тронула нервная, почти истеричная улыбка. «Пронесло, — стучало в висках. — Он ничего не знает. Не узнает никогда». Его пальцы, до этого безвольно лежавшие на коленях, вдруг напряглись. Сами собой, словно живущие отдельной от разума жизнью, они потянулись к пряжке ремня. Металл тихо звякнул, когда Краткий начал медленно расстегивать застежку. Он делал это почти машинально, не глядя вниз, потому что все его мысли сейчас были заняты другим человеком. Он думал о Ёшке. О том, как мягко падают на лоб его кудрявые, непослушные волосы, когда тот склоняет голову к книге или монитору. Краткий зажмурился, и тьма перед глазами тут же расцвела образами: вот лицо Ёшки, сосредоточенное и чуть обиженное, вот его руки. Эти тонкие, почти прозрачные в полумраке запястья, всегда заклеенные пластырями. В груди Краткого что-то болезненно сжалось. Он всегда боялся спросить прямо. Каждый раз, видя эти свежие полоски пластыря на одном и том же месте, его сердце пропускало удар. В воображении сразу же рисовались жуткие картины: лезвие, осколки, тонкая красная линия на коже. Ёшка же отшучивался каждый раз, отводил глаза и говорил о каком-то падении, о том, как стекло предательски вонзилось в запястье. «Фу...» — мысленно передернулся Краткий, отгоняя видение. Даже думать об этом было невыносимо больно. Жалость, граничащая с отчаянием, захлестнула его. Он хотел защитить Ёшку. Обнять, спрятать от всех бед, зажать в своих объятиях так крепко, чтобы тот никогда больше не смог причинить себе боль.

Спокойно, это всего лишь фантазии о селфхарме

Именно в этот момент, на пике этого накала чувств, рука Краткого, замершая было на ремне, продолжила движение. Но теперь она скользнула совсем не туда, куда следовало бы. Она переместилась ниже, на то самое непристойное, запретное место. Медленно, с пугающей, осознанной неспешностью. Будто какая-то тёмная половина его существа наконец взяла верх. Он понимал, что делает. Знал, что это неправильно. Стыдливо, гадко, непозволительно по отношению к другу, которого он только что мысленно хотел спасти. Но остановиться уже не мог.

Краткий провалился в мир сладких, порочных грёз. Ёшка был там. Нежный, растерянный, без этих дурацких пластырей. Мир за окнами монитора перестал существовать.

________________________________________ Семь минут. Всего семь минут усердной, лихорадочной работы. Для Краткого они растянулись в вечность. А потом резко наступил момент ясности. Тот самый холодный душ реальности, который всегда приходит слишком поздно. Он открыл глаза. В комнате по-прежнему царил полумрак, лишь свет от экрана монитора бросал бледные блики на стол. Краткий медленно повёл мутным взглядом по сторонам и с ужасом осознал масштаб катастрофы, он почему-то сейчас это его возбуждало Штаны. Мятная ткань была влажной и липкой. Рабочее место. Дорогой, чистый стол, на котором он совсем недавно раскладывал чертежи, был заляпан белесыми, тягучими каплями. Клавиатура, край столешницы — всё было осквернено. Компьютер продолжал тихо шуметь кулерами, равнодушно взирая на эту сцену. Краткий судорожно выдохнул, воздух вышел из лёгких с хрипом. Руки его затряслись. К горлу подступила тошнота. Не от физического отвращения к самому процессу, а от осознания того, на кого это было потрачено. «Спустить на своего друга? — мысленно заговорил он — На человека, которому я доверял? На того, кто нуждается в поддержке и в помощи по работе, а не в грязных фантазиях?»

Он закрыл лицо ладонями. Тряпка для стола валялась в ногах. Нужно было убраться. Стереть эти следы до того, как кто-нибудь войдет. Смыть с себя этот липкий, липкий стыд. Но он сидел неподвижно, парализованный ужасом и отвращением к самому себе. В тишине комнаты его тихий, прерывистый шепот прозвучал как приговор:

— Это грех... Я монстр. Он остался один на один со своей грязью и осознанием того, что обратного пути к чистой дружбе, возможно, уже нет. Компьютер все так же равнодушно светил ему в лицо, а часы в углу экрана показывали уже другую, позднюю минуту нового, отвратительного дня.