О тебе, моя свободная весна

Часть первая: "In this craziness, uncertainty"

      Пакет из «Пятёрочки» режет мне пальцы, и я, вывернув ногу, стараюсь разместить набитый продуктами пакет на пятке кроссовка, чтобы треклятый полиэтилен не отхреначил мне побагровевшие пальцы одной руки, пока другой я ищу в кармане ключ от двери.       – Даня! – рычу я, упираясь плечом в побитый жизнью дерматин, но всей моей ярости, увы, не хватит на то, чтобы вынести даже сраный ДСП. Тем более, с тяжеленным пакетом. – Даня, ты сказал, что ты меня ждёшь!!!       Мне плакать хочется! Я бьюсь головой в дверь, одновременно шаря рукой в поясной сумке, но она, похоже, девочка по гендеру, и ключи выдавать мне никак не хочет.       – Даня, если ты жив, я тебя убью, – догадавшись, наконец, повесить пакет на ручку, я принимаюсь рыться в сумочке уже обеими руками.       Сумка – дама, явно, опытная и привередливая, как тётка в регистратуре, так что вынуждает меня выложить из неё всё имеющееся: мой личный (а не доношенный за Светиком или Данечкой!) самсунг, обмотанный наушниками, пачку влажных салфеток с антисептиком, пачку обычных салфеток – нос вытирать, а не мочить влажными ещё сильнее, голубой «Five», присылаемый братцем Светозаром мне в таких количествах, что я мог бы башлять ими и идти к мечте стать миллионером, пачку ароматизированных сигарет от братца Даниила, которые мне так и не понравились... Я стыдливо оглядываюсь и прячу в карман два презика (себе и тому, кто на меня позарится), и, наконец, обнаруживаю ключи. Целую связку ключей.       – Да неужто?!? Я уже и не надеялся!       Повернув нужный ключ в замке дважды, я раздражённо приглаживаю взмокшую чёлку и, втянув носом ароматы выкинутых в мусоропровод отходов и подъездной краски (зелёной, но не той, от которой глаза режет, а той, с которой и кайфануть не грех), драматично распахиваю дверь...       ...вернее, почти распахиваю.       Дверь приоткрывается ровно по ширине моих плеч, а дальше – ни-ни. Обескураженный тем, что что-то гасит мой пыл, я заглядываю в проём и вижу... это.       Это, надо сказать, я вижу не впервые: это, с позволения сказать, положение дел самое, что ни на есть, обыкновенное. Посредственное, можно сказать. «Daniilus vulgaris», если позволите. Но почему именно на полу в коридоре?!?       – ДАНЯ!!! – я невероятным усилием распахиваю дверь на полную, двигая податливые и похожие на недоваренные макаронины ноги, втаскиваю пакет, бросаю его на тело и с грохотом, от которого сотрясается Небо, захлопываю дверь.       – Даня! – я кидаюсь к началу бесконечной «спагеттины», развалившейся на полу в причудливой зюзе. – Даня, ты же звал меня в гости!!!       Старший братец медленно открывает глаза. Сейчас он их у меня навсегда закроет! Я трясу несчастного братана за ворот футболки.       – Даня!       – Мара-а-ат... – тянет он, и я в ужасе и омерзении отшатываюсь. – Приве-е-ет...       Фу! Мерзость! Гадость! Я пинаю развалившееся передо мной тело грязным кроссовком в тощий живот.       – Как же ты мне надоел! Какой же ты скот! – я размазываю рукавом ветровки катящиеся по щекам слёзы. – Чтоб я ещё раз к тебе пришёл! Чтоб ещё раз...       – Ма-а-ар... не пина-а-ай...       – Ещё чего!!! – зверею я так, что слёзы высыхают на моём воспламенившемся от гнева лице. – Не пинать его! Вы послушайте!       – Я тебя встреча-а-ать вы-ы-ышел...       – Так ты меня встречаешь?! Так?!? Какая же ты сволочь!!!       Истоптав безвольное чудище, я опускаюсь на пол рядом и, уткнувшись в серую футболку с логотипом The X-Files мокрым носом, начинаю жалко и жалобно хныкать. Тонкая, значительно посиневшая от бесконечных инъекций, рука ложится мне на макушку.       – Ну, не пла-а-ачь... Ну, Ма-а-ар...       – Как мне не плакать?! – я даже не сопротивляюсь, хотя волосы на затылке встают дыбом от ужаса и омерзения. – Ты же сдохнешь так, гад!       – Не сдо-о-охну...       – Сдохнешь, – обещаю я, вытирая сопли футболкой моего наркоши, и с силой бью кулаком по выступающим рёбрам.       Примерно через полчаса Даньку попускает, и он садится, заинтересованно и осмысленно глядя на меня, запивающего горькие слёзы байкалом от Черноголовки, почему-то напоминающим мне молодую зелёную хвою, хотя я сто раз жевал её и знаю, что она другая на вкус, а затем протягивает к бутылке длинные, загребущие пальцы.       – Дай, – чуть хрипло просит он. Я прижимаю бутылку к груди.       – Не дам!       – Ну, Мар...       – Встретил бы трезвым – поделился бы! Я её вообще тебе принёс... – я шмыгаю носом и отпиваю ещё. В желудке уже булькает, да и в туалет хочется, но я лучше лопну, чем отдам, после этого прекрасного «перформанса у двери», Даньке хоть что-нибудь! Короткая отрыжка не заставляет себя ждать, и я уныло утыкаюсь лбом в пробку.       Как всегда чуть суетливый после «хмурого», Даня садится, подбирая под себя длинные ноги, словно карамора, залипший у холодильника, и тянет ко мне свой длинный нос.       – Мар...       – Бе-е-е... – я отодвигаюсь, морщась и отрицательно мотая головой.       – Ну, Мар, ну Марфуша, ну Маратушка... – начинает частить брат, и я отпихиваю его от себя.       – Нет! Дань, ты под герычем неадекватный!       – Вообще-то, – с видом Диогена, опустошившего винную бочку и теперь размышляющего о том, что это опупенная дача, заявляет Данил, – он для того и нужен, если ты не знал!       – Даня!       – Ну не ломаться же мне при тебе? – отодвигается, суетливо оправляя трясущимися пальцами футболку братец. – Это тебя ещё больше напугает, правда же?       О героиновой ломке я слышал достаточно, чтобы не хотеть это наблюдать, так что мне остаётся только кивнуть. Даня улыбается жутковато-медленной улыбкой.       – Ну вот!       – Почему бы тебе вчера не обколоться? – мой лоб всё ещё прижат к пробке, но мне плевать, что после останется тупое красное пятно во весь лоб – чёлка прикроет. Моя проблема в тупом брате.       – У меня всё рассчитано! – чёрные глаза, обрамлённые, по заветам Малевича, чёрными же кругами, бешено блестят. – Сперва торчу от этого, потом с отходняка, затем с ломки...       – А меня ты зачем сегодня в гости позвал, если у тебя «всё рассчитано»?!?       – Просчёт, – жмёт плечами Даня. – Да и ломка по тебе была слишком сильной...       Он тянет ко мне свои руки. Я щас блевану... И хотя перспектива быть облапанным старшим братцем меня пугает, ещё больше меня пугает перспектива быть облапанным ОБДОЛБАННЫМ старшим братцем! Я мигом оказываюсь в противоположном углу прихожей – благо, линолеум скользкий, и моя попа по нему скользит, как камень для кёрлинга. Даня медленно, неуверенно, хмурится.       – Э-э-эх... Мар, помоги подняться?       Если я его отсюда не уберу, он никогда отсюда не уйдёт, а, значит, такова моя младшебратинская доля – помогать (чтоб они все передохли) старшим. Отставив в сторону байкал, я поднимаюсь на ноги, а затем, кривясь от отвращения, берусь за две тонкие «оглобли», с омерзительной доверчивостью протянутые ко мне. Как маленький, право слово! Пальцы на «оглоблях», однако, впиваются в меня весьма чувствительно, так что я скорее ставлю Даньку на ноги и торопливо высвобождаюсь из холодных и подрагивающих капканов. Брат одёргивает футболку и, наконец, замечает сопливое пятно.       – Эт чего за хрень? – он морщится. – Это я, что ли?..       – Да.       Не люблю врать, но мне гадко и противно, так что его скривившаяся рожа хоть немного облегчает мне душу. Данька вздыхает.       – Ну, я так я. Пошли кушать.       Он берёт в руку пакет и уносит тот в комнату. Я, скинув кроссовки и бросив на банкетку ветровку, подбираю газировку и тащусь за ним.       Что за чудеса?! В комнате прибрано, бабушкины пыльные занавески висят двумя мокрыми, но чистыми тряпочками на гардине, пол вымыт, телек, служащий подставкой для стопки комиксов и томиков манги (моей, преимущественно), ноутбук, уже в полной боевой готовности – с подключенными колонками, внешним жёстким диском и джойстиком, используемым Даней в качестве мышки, – установлен на табурет, а из кухни заманчиво пахнет жареным хлебом.       – О-ох... – только и могу сказать я.       – Гренки с чесночком будешь? – заговорщически щурит глаза Даниил, и я голодно сглатываю.       – Буду... – я побитым щенком смотрю на старшего брата. – С солью?       – С солью, с солью. Руки иди мой.       Я покорно убегаю в тубзик, а затем, вымыв руки огромным куском мыла с химозным запахом шоколада (откуда он только берёт этих парфюмных абортышей каждый раз?!), мстительно вытираю руки о Данькино детское полотенчико для рук – жёлтое, с утёнком. За это полотенчико, в своё время, он до выбитого молочного зуба дрался со Светиком, а мне запрещал трогать его вовсе, стращая, что поколотит и меня, но я и без того всё время ходил поколоченный, так что угроза не особо работала. Своё детское полотенце, купленное мне бабушкой (на момент её смерти я был её последним и, по рассказам, любимым внуком), я тоже глажу рукой, чтобы оно не обижалось. Оно офигенного красного цвета и нравится мне всем, кроме вышитого на нём арбузика – не люблю арбузы, хоть убейте, а полотенце люблю. И бабушку.       Вернувшись, я обнаруживаю Даню допивающим мой байкал и что-то настраивающим в ноутбуке. Мысленно махнув рукой на газировку, я плюхаюсь на продавленный диван и пододвигаю к себе уже остывшие, но всё равно ароматные гренки, принесённые братей с кухни.       – По какому поводу уборка? – Данька, вроде, ведёт себя адекватно, так что я понемногу успокаиваюсь, да и трудно нервничать, когда у тебя во рту жареный чёрный хлебушек с чесночочком, солькой и капелькой подсолнечного масла. М-м-м... Брат не то дёргается, не то пытается пожать плечами.       – Да просто. Ты ж сказал в тот раз, мол, пылища. Вот и убрал.       – Ясненько...       Есть между мной и Данькой один неприятный и очень неловкий секрет: с моих восьми и до его шестнадцати он всячески домогался меня, зажимал по углам и делал вещи, которыми с братьями, обычно, не занимаются... Не знаю, как я пережил его всплеск подростковых гормонов, и как у меня прямая кишка не выпала, но с тех пор, как он съехал в бабушкину квартиру от нашего семейства, приставания прекратились. Почти. Разумеется, он до сих пор не прочь погладить меня по коленке или чмокнуть «чисто по-братски» в губы, но с тем, что было раньше, конечно, не сравнить... Я поначалу шарахался от него, но вот уже мне шестнадцать, и мне почти всё равно на это давнее «недоразумение». И, что интереснее, мне абсолютно фиолетово на то, что мои протесты затыкались вафельным полотенцем и оканчивались сдёрнутыми штанами, а ему – нет, так что Данечка теперь охотно исполняет любые мои капризы и регулярно даёт на карманные расходы по пять-десять тысяч. Сумма эта для меня почти космическая, но я, как вы понимаете, из скромности не отказываюсь, так что мальчиков своих я вожу не только по Макдакам и КэФэЦэшкам. И мальчики меня за это ой как любят...       Впрочем, некоторый стыд, Даньке, обыкновенно, не присущий, не мешает ему продолжать кадрить меня и тешить себя надеждой, что «всё у нас было взаимно». Не было, милый, не было, но ради вкусняшек, скачанного лично для меня фильма и нескольких часов вдали от стоящего мне поперёк горла семейства я готов потерпеть твои жалобно-жадные взгляды и даже, если будешь умничкой, объятия. Хотя кому я вру?.. Себе, разве что.       Мы обкладываемся колой и сухариками, купленными мной под фильм, потом брат заваривает нам купленный мной же растворимый Ролтон (лапша – Дане, пюре с размокшими и нехрустящими сухариками – мне), и он включает кино.       Кино в моей жизни играет роль особенную: сперва я рос на советских военных фильмах, наизусть цитируя диалоги оттуда и радуя фанатичного до чёрно-белых кинолент отца, потом мать познакомила меня со старенькими, но цветными комедиями – к школе я уже пересмотрел по сто раз и «Летучую мышь», и «Соломенную шляпку», и всё-всё-всё про Шурика... В школе, с подачи друзей, я на время пересел на американские подростковые фильмы, но Светозаврик легко сманил меня обратно в мир взрослого кино с помощью неизменно позитивного Василия Ливанова в роли Шерлока Холмса и обаятельного Дэвида Суше, сыгравшего Пуаро. Никакие шумные, пусть и красочные, «Дети шпионов» не могли, для меня, сравниться со всеми этими сложными и непонятными, но от того лишь более интересными картинами, знатно чесавшему юному мне чувство собственной важности. В тот же момент, когда подростковый бунт во мне потребовал быстрой пищи для ума, а не медленного и вдумчивого пережёвывания классической музыки и приглушённых тонов старых кинолент, Данчик познакомил меня с боевиками и ужасами.       Ужасы были той заманчивой гранью между случайно воспитанным во мне чувством прекрасного и жвачкой для мозгов, а боевики – первым спортивным вдохновением для мелкого меня, всю младшую школу уклоняющегося правдами и неправдами от занятий физкультурой. Сталлоне, Шварценеггер и прочие «крепкие парни» завладели моим разумом, и с пятого класса я начал не только уважать физическую культуру, как таковую, но и записался на карате. Карате, кстати говоря, мне здорово пригодился, пока я ходил в скинхэдах, но Индиана Джонс ненавидел нацистов, так что и я быстро к ним остыл, переспав, напоследок, с нашим главным – самым старшим и клёво-классным пацанчиком с района, насмерть забитого самодельными партаками разной степени качества. Уверен, тайна того, как он лишился девственности через жопу, умрёт вместе с ним, а вот я, напротив, при любом удобном случае рассказываю об этом друзьям и знакомым. Потому что туда их, скинхэдов.       Данька кино выбирает всегда атмосферное и, в его глазах, поучительное. Сколько фильмов про массовые заражения начинались с немытых рук – вспомнить страшно! И я, разумеется, «поучаюсь» и не только не забываю мыть руки, но и следую всем правилам и предписаниям, чтобы мой «пункт назначения» не оказался в свежевырытой могиле. Сегодня, однако, фильм он выбирает весьма неожиданный...       – Кинг? – я недоверчиво смотрю на Даньку. Лицо у него тут же делается смущённое и ещё более красное, чем обычно.       – Да я тут почитал... Ты смотри, смотри.       На экране разворачивается печальная история отеля «Оверлук» и злоключений оказавшегося в нём семейства, а Данька, на удивление, даже не пытается подсесть ко мне или, как обычно, точить от волнения карандаши и играть в телефон, если происходящее на экране его уж слишком цепляет. Да и сухарики ем я, похоже, в одиночестве... Понаблюдав за синергией алкогольных галлюцинаций Джека Торренса и призрачных видений отеля, я устремляю долгий взгляд на неподвижного Даньку.          – Дань, всё хорошо?       – А?.. Ну да, ну да... – брат часто-часто моргает, а потом ставит фильм на паузу. – Мар?       – Чего?       – Я бросаю.       Некоторое время я не понимаю, о чём речь, а потом по спине у меня пробегают мурашки.       – Ты про героин?..       Он серьёзно кивает. Данька, надо сказать, не из тех, кто хоть сколько-нибудь тяготится своей зависимостью, так что заявлений в духе «с понедельника пойду в клинику!» я от него прежде не слышал. Что теперь-то случилось?       – С чего вдруг? – удивляюсь я.       – С того.       Он пристально смотрит на меня, и я неловко откладываю только-только взятый в руки сухарик обратно в пачку. Быть не может! Или может? Мне становится не по себе.       – Дань, – голос мой падает до шёпота, – из-за меня, что ли?       Брат кивает ещё серьёзнее. Невидимая пружинка во мне, сорвавшись с крючка, распрямляется, и я, как ужаленный, подскакиваю с дивана.       – Э-это всё... очень неожиданно, – я выскакиваю в коридор, мигом оказываясь в кроссовках и выставляя перед собой, словно щит, ветровку. – Очень. Мне надо подумать!       Из квартиры я вылетаю, как пробка из бутылки шампанского, позабыв закрыть или, хотя бы, прикрыть за собой дверь. Лифтом я тоже забываю воспользоваться, так что первые три этажа я пробегаю, перепрыгивая через ступеньки, и только потом догадываюсь воспользоваться благами цивилизации. Уже стоя в размалёванном «противовандальном» лифте, я собираюсь с мыслями. И мысли мои мрачны.       «Что за фигня с ним творится? – я смотрю в зеркало на топорщащиеся волосы, которые должны были быть синими, но в итоге вымылись в серовато-зелёный. – Он опять? Он думает, я после всего буду с ним встречаться, если он бросит?..».       Выскочив из подъезда на улицу, я направляюсь к метро. Ни за что! Ни за что я не свяжусь с ним, придурком, даже если он бросит! Дело-то совсем не в героине, если подумать... В конце концов, когда он лежит мешком с костями, я его меньше боюсь, да и вероятность, что он помрёт в ближайшие годы, вселяет в меня надежду...       Я вспоминаю его безвольное тело у двери, и мне, вдруг, становится очень грустно. Наверное, всё-таки, смерти Дане я так и не смог заставить себя желать, даже если (особенно потому что) сам он всю жизнь, как будто, напрашивается именно на это. И такой радости я старшему братцу не предоставлю: пусть попробует, пусть вылечится – меня это сильнее к нему всё равно не расположит. Да и не сможет он, скорее всего. Героин – это не какой-нибудь снюс, да и к нему лично я бы никогда не приближался. Говорят (в том числе Данька), что ломка по нему страшная, и без дозы не отпускает...       «А Данька сможет», – думается мне, и я, чувствуя, как горят от смущения уши, ускоряю шаг. Нечего ему верить. Нечего верить в него, в конце-то концов.       Я дохожу до метро, едва ли замечая станцию – что я, не знаю, что ли, где нахожусь? Знаю, конечно, и сейчас мне хочется быть отсюда как можно дальше. Запрыгнув в вагон, я прижимаюсь спиной к поручню и принимаюсь разматывать наушники.       Вот же! Всё настроение испортил, зараза... Я чувствую странную внутреннюю неудовлетворённость – фильм я не досмотрел, еду не доел, да и разговор из разряда: «Как поживаешь? – Всё хорошо! Спасибо, что спросил», так и не случился. Домой мне совершенно не хочется, и я скольжу взглядом по карте метрополитена, размышляя, где можно убить час-другой. Взгляд останавливается на Сокольниках. Парк так парк! В конце концов, если мой принц с сияющими иглами решит припереться к нам в квартиру, меня там не будет.       Я выхожу на нужной станции и, не глядя на путающие меня указатели, сам дохожу до парка – маленького клочка сравнительной чистоты в замусоренном и задымлённом городе. Купив ядрёно-зелёного тархуна в автомате с лимонадом à la URSS, я неспешно прогуливаюсь мимо вереницы лавочек, не слишком рассчитывая найти среди них свободную. Свободной, ожидаемо, и не находится, но я не унываю по этому поводу (для уныния у меня есть коллекция других, куда более значительных причин) и, прислонившись к арке, разглядываю снующих мимо меня людей. Это занятие, конечно, не такое интересное, как просмотр фильма с моим безумным братцем, но, всё ж таки, любопытное, и я наслаждаюсь им, медленно потягивая жидкость цвето-запаха чистящего средства из стакана.       А затем мой взгляд падает на Неё. Она сидит на лавочке, ловко воткнув зонтик от солнца в щель между досками и смотрит на расписную квадратную коробочку, стоящую у Неё на коленях. У меня немедленно сохнет во рту, и я опрокидываю в себя остатки тархуна залпом.       Она, на вид, ещё очень юна: миниатюрная, как куколка с большими серо-синими глазами, Она одета в нежно-голубое кимоно с бабочками, а Её золотистые волосы убраны в небрежную, совершенно непосредственно растрепавшуюся причёску, заколотую большой заколкой с бабочкой же. Ей, верно, лет двенадцать, может, самую чуточку больше, но я не могу оторвать глаз от «восточной Мадонны». Кажется, сейчас Она откроет коробочку, и с небес опустится ангел с лилией в руке, чтобы сообщить Ей последние новости – так что прежде, чем это случается, я выбрасываю в урну стаканчик и устремляюсь прямо к ней.       – Приветик! – я склоняюсь над малышкой, едва успевшей приоткрыть коробочку с аппетитно пахнущим содержимым. – Можно куснуть твоё бенто?       Пугать детей нехорошо, но уж больно весело. Заранее приготовив в кармане маленький «подарок» в бумажной валюте на пять тысяч единиц, я собираюсь преподнести его крохе просто так, от души – ну и чтобы немного сгладить эффект, производимый на едва закончившее началку дитя взрослым мальчиком. «Дитя», впрочем, поднимает на меня глаза и щурится в усмешке.       – Конечно, одноклассник-кун, – её голос высокий, но совершенно не детский. – Доставай палочки.       – А... Ой! – я смущаюсь, виновато краснея. – Я просто...       – О, у тебя их нету? – она насмешливо касается указательным пальцем губ. – Ничего, это можно исправить. Идём.       Она захлопывает крышку бенто, быстро запаковывает его обратно в ткань с восточным рисунком (прямо как в аниме!) и, подскочив с места с зонтиком в свободной руке, устремляется прямо в толпу, не дожидаясь меня. Что за дела?! Я, стараясь не врезаться в прохожих, кидаюсь за маячащим впереди, как флажок, голубым кимоно в бабочках.       Ничего себе! И как я мог так обознаться?.. Я лавирую между ворчливыми старушками, вооружёнными лыжными палками, являющимися стопроцентным оберегом для здоровья, мамочками с детьми и колясками и детьми с колясками для их кукол, пузатенькими мужичками, похожими на попов из поэмы Блока, попивающими пиво перед обедом или вместо оного, и прочими тунеядцами, проводящими будний летний день за богоугодным отдыхом в парке Левитана – даже недоубранные с осени листья ещё желтеют на газонах. Лавирую и гадаю, как вместо юной послушницы храма Инари наткнулся на саму богиню в её хитреньком лисьем обличии... а богиня всё идёт и идёт, прямо к выходу из парка, и мне, смертному, остаётся только следовать за ней.       Мы выходим на улицу, и, на удивление, её кимоно уместно смотрится и здесь, когда она идёт, почти бежит, широкими шагами изящных ножек меряя улицу и отражаясь, вместе с небом, в больших голубых лужах. Вскоре мы оказываемся возле какой-то суши-вокерной, и маленькая богиня, проказливо усмехнувшись, оборачивается ко мне.       – Незнакомый кассир! – заговорщическим шёпотом сообщает она, совершенно театрально прикрывая рот ладошкой. – Sugoi!       Я не успеваю сообразить, что ей ответить, а маленькая богиня уже вручает мне в одну руку коробочку с обедом, а в другую – зонт. Растерявшись, я беру и то, и другое, а она, подмигнув, подбегает к прилавку.       Кассир поворачивается к ней, безуспешно выдавая свой ближневосточный акцент за помесь дальневосточного с восточно-славянским, здороваясь и задавая стандартный, по местным меркам вопрос: «Слушаю?», выражающий, как бы, некоторое сомнение в том, что озвученное будет действительно услышано и учтено в заказе... И тут маленькая богиня начинает чудить.       Её ротик приоткрывается, чуть подрагивая уголками губ в сдерживаемой улыбке, а затем на бедного кассира обрушивается родной токийский, из которого я, снесённый потоком японской скороговорки, протараторенной ею со скоростью автоматной очереди, успеваю уловить лишь знакомое всякому порядочному анимешнику «конничива». «Здравы будьте», так сказать. Взгляд кассира выражает искреннюю попытку понять, что от него желает ангелоподобное создание, но так же и некоторое бессилие, вызванное, вероятно, тем, что русский народный он тоже понимает через раз. Думает ли бедняга, что его просят сготовить щи по рецепту, древнему, как Русь, и завернуть его в шаурму? Сомневаюсь, но мне нравится фантазировать в эту сторону, чтобы не думать о собственной бездарности в познании языка Страны Восходящего Солнца.       Богиня, тем временем, подкрепляет свою узорчатую, аки камень малахит, речь широкими жестами, и, всякий раз взмахивая широкими рукавами, без зазрения совести пододвигает к себе стаканчик с одноразовыми палочками. В какой-то момент одна пара, блеснув прозрачной пластиковой упаковкой, исчезает в этом широком рукаве, но кассир, заворожённый речами Инари, даже не замечает этого.       – Mo, mendokse!  – маленькая богиня делает грустное личико и тяжело вздыхает.       У продавца, узревшего, наконец, понятную эмоцию, лицо делается таким же грустным – огорчать малышку ему, разумеется, не хочется, но Инари тут же одаривает его светозарной улыбкой, окончательно сбивая несчастному только-только настроившийся навигатор, и, подбежав ко мне, уволакивает меня за собой обратно в парк.       – Весело же? – она плюхается на первую же свободную лавочку, принимаясь болтать ногами. Как только я сажусь, она протягивает палочки мне.       – Ну... типа, – уважительно киваю я.       – Терпеть не могу воровство, на самом деле, но они бесплатные и всё равно их никто не берёт. Честно говоря, мне их жалко, – богинюшка жмёт тонкими плечами.       – Тогда почему бы просто не попросить?       – Если бы это был знакомый продавец, я бы так и сделала, – кивает она. – Но так веселее. Всё равно потом извинюсь, как в нормальной одежде с братом зайду. Уж очень захотелось перед тобой, одноклассник-кун, повыпендриваться.       Она открывает бенто, в котором лежит вок, салатик и немного жареного панированного мяса, нарезанного тонкими широкими кусочками, и я открываю от удивления рот (а, заодно, и палочки).       – Ну, – она щурит глаза, – угощайся, одноклассник-кун!       Просить дважды человека, выросшего в семье с пятнадцатью братьями и сёстрами, как вы понимаете, не нужно: я проворно и, главное, аккуратно подцепляю палочками щедро посыпанную кунжутом лапшу, умудряясь прихватить с собой кусочек омлета – навык, который я приобрёл, играясь в детстве с карандашами и перекладывая ими с места на места ластики, чтобы построить башенку, куда более интересную, чем наши нудные уроки ОБЖ.       – Итадакимас! – негромко, чтобы моё московское аканье и попытка поставить хоть где ударение в безударной японской фразе не бросалась в глаза слишком уж сильно, произношу я и отправляю зажатое между палочек содержимое в рот.       Вок оказывается очень вкусным. Не менее вкусным оказывается и приправленный паприкой салатик, и панированная свинина с соусом. Облизнув палочки, я прикрываю глаза.       – Ва-а-ау... «Sehr gut!», как говорят у нас в Кёнингсберге, – улыбаюсь я.       – А то! – синие глаза смеются. – Брат готовил!       – Дашь его номерок?       – Ему за сорок, одноклассник-кун.       А! Ой... Я неловко чешу репу. Это ж надо было так опростоволоситься!       – А... а тебе сколько?..       – В сентябре будет шестнадцать.       Я смотрю на совершенно детское личико, и меня, несмотря на то, что я только что видел богиню Инари, одолевают сомнения.       – В сентябре какого года?       – Этого. А что, одноклассник-кун?       – Почему ты зовёшь меня «одноклассник-кун»? – удивляюсь я, ускользая, заодно, от вопроса.       – Потому что я понятия не имею, как тебя зовут, но ты обратился ко мне, как будто ты мой одноклассник. Как мне тебя ещё называть? «Незнакомый-мальчик-который-подошёл-ко-мне-попросить-попробовать-моё-бенто-кун»? Это долго и уродливо!       Вот уж правда! Тем более этот НМкПкМППМБ-кун вообразил себя взрослым дяденькой, прикалывающимся над младшими школьницами... но об этом своей ровеснице можно и не говорить. И пять кусков целее будут.       – Марат, меня зовут Марат, – представляюсь я.       – Меня зовут Лиза, – она чуть кланяется мне, держа шею прямо и склоняясь всем корпусом.       – О! Елизавета?       – Нет, Лиза. Так даже в паспорте написано.       – Ничего себе... А чего у вас с братом такая разница в возрасте? Или это твой «онии-чан»?       – Почти, – хмыкает Лиза. – Это мой опекун. Отца он из себя не строит, поэтому отношусь, как к старшему брату. Я детдомовская.       – Ой... – я сконфуженно улыбаюсь. – Тогда мы почти коллеги: в твоём «доме» тоже, наверняка, было много детей.       – Ты из многодетной семьи? – любопытствует сверстница.       – Агась. Суммарно нас шестнадцать, но в квартире живёт только четырнадцать, не считая родителей и домашних животных.       Лиза присвистывает, чуть округляя глаза.       – Понятия не имею, сколько у меня в комнате было детей. Мне было пять, когда меня брат забрал. Не помню уже. Но, наверное, это ужасно? Или весело? Или ужасно-весело?       Я искренне смеюсь.       – Это... непередаваемо!       – Позови как-нибудь в гости, я хочу это ощутить! – Лиза смеётся в ответ, и мне искренне симпатичен её звонкий, но в то же время взрослый, голос.       – Обязательно! Ты, кстати, любительница аниме, я так погляжу?       – Iie, аниме – это просто мультики. У меня второе гражданство японское... почти есть.       Гражданство – это, конечно, важно, но анимешник во мне, услышав богомерзкое слово «мультик» рядом с объектом культа, воспламеняется огнём патриотизма.       – В таком случае, как ты можешь называть аниме «мультиками»?! – восклицаю я, интонацией подражая знаменитому «Omae wa mou shinderu!». Но миниатюрная, прямо-таки, каноничная кудере всё равно смотрит на меня, как на дурака.       – Ты понимаешь, что означает «аниме»? – спокойно спрашивает она. – «Анимация». «Анимированное». «Нарисованное». «Мультик». Ты ведь не думаешь, что мультики только для детей?.. Это просто слово – «мультипликация». Как «мультик» от «мультипликация», так и «аниме» от «анимация». Если ты начнёшь объяснять японцу, что аниме – это не мультик, он тебя ни за что не поймёт.       Пламя инквизиции, призванное сжигать неверных, оборачивается против меня, обжигая мне щёки и уши. Вообще-то, я знаю, что не все мультфильмы сделаны для детей, но до этой минуты подобное казалось мне исключением из правила, направленным на то, чтобы вызвать комический эффект или шок у зрителя (что тоже, своего рода «комический эффект», только смешно, в этом случае, самим создателям), но, если подумать, анимация с самого начала была просто средством выразительности... Я прикрываю глаза, признавая своё поражение.       – Понял, понял. А вот японец меня не поймёт, потому что он русского не знает.       – И это тоже, – улыбается Лиза.       – Аниме – это мультики, манга – комиксы...       – ...а ранобэ – позорные фанфики, – добавляет девушка. – Хотя с мангой всё не так однозначно. Знаешь, в чём её главная проблема?       Я отрицательно качаю головой. Энциклопедия-тян продолжает:       – Она менее плавная и предполагает мысленное «дорисовывание». Даже если мангаки, в каком-то смысле вдохновлялись западными художниками, комиксы гораздо плавнее, постепеннее. И проще при этом. К тому же, мангаки работают на износ, и, в каком-то смысле, мы можем считать, что манга нарисована ценой лет их жизни. С комиксами так тоже бывает, но не так... повсеместно. Очень большая конкуренция в сочетании с очень жестоким рынком. К тому же, это, в некоторой степени, очень социальная штука.       – Социальная?       – Ну да. Ты можешь отучиться на мангаку и много лет проработать одним из чьих-то ассистентов, ничего не добившись самостоятельно. Поэтому не-японец не сможет по-настоящему нарисовать мангу. Это всегда будет суррогат. Как минимум, от того, что он не будет годами красить фреймы за каким-нибудь придурком, которому повезло успеть раньше него с какой-нибудь идеей.       – Ага... А высокая конкуренция у них потому, что из-за иероглифов рисует чуть ли не каждый третий?       – Угу. А ещё потому, что все хотят издаваться, но даже при печати на абсолютно дерьмовой прозрачной бумаге, деревьев на всех не хватает.       Мне сразу же вспоминается задача из учебника по экономике про рабочих, которые что-то там копают и перевозят в тачках. На первый взгляд, кажется, что чем больше людей, тем скорее будет сделана работа, но, на практике, оказывается, что эффективно развернуться с тачками и лопатами на участке смогут лишь трое – остальные просто начнут мешать. Вот и бумага, с одной стороны, всё стерпит, а с другой – вытирать жопу тоже чем-то надо, так что тут уж или, или. А срут люди, между прочим, каждый день.       – Ты много об этом знаешь! – искренне восхищаюсь я. – Все люди с японским гражданством такие, или это ты гик?       – Брат любит мангу и культурный контекст, и просвещает меня. Технически, я жертва гика, – деланно-горестно вздыхает маленькая Инари.          – Страшно, очень страшно, – киваю я. – К счастью, я не гик, так что не бойся.       – Я бы не боялась, даже если бы ты был гиком. Кстати, что это должен был быть за цвет?       Она указывает на мою шевелюру. Мой глаз начинает подёргиваться.       – Синий, – честно признаюсь я.       – А база у тебя какая?       – Я рыжий. Русо-рыжий...       Я роняю лицо в ладони. Знаю я, знаю, что рыжий и синий не дружат, но мне так хотелось стать капельку анимешнее!.. Правда, я не учёл, что чистые после осветления волосы начнут виться и кудрявиться так, что я превращусь в Мард Гира, которого макнули в синие чернила для ручки.       – Ты похож на мокрый замшелый камень, – ку-Лиза-дере показывает мне большой палец, искренне улыбаясь. – Это чем-то круто!       – Круто... Только мало кому понравится «мокрый замшелый камень».       – Мне нравится.       Я чувствую, как розовею. Раньше я как-то не обращал внимания на девушек, тем более, ровесниц, но это божественное создание со светлыми волосами мне ужасно нравится. И нравиться ей мне нравится не меньше.       – Спасибо. А у тебя глаза красивые. И волосы.       – Хи-хи! Спасибо! – щурится не то Инари, не то демон-кицунэ. – Они такие сами по себе.       – Заметно! Крашенное, ведь, всегда можно отличить...       – Мне кажется, не всегда, если свежее, но мне всё равно. Не будь я блондинкой, я бы красилась. В этом нет ничего такого.       – А чем тебе так сильно блонд нравится?       – Не знаю, просто чувствую себя собой с ним.       – Когда позади тебя свет, ты будто сама светишься, – улыбаюсь я, ловя взглядом лучи, золотящие выбившиеся из причёски локоны. – Хочешь чего-нибудь перекусить?       – Я уже перекусила! – девушка показывает на пустое бенто. – Если хочешь ещё поболтать, можем пойти ко мне в гости.       Учебники по ОБЖ, конечно, предостерегают от походов в гости с даже самыми симпатичными незнакомцами и незнакомками, но мне не то чтобы есть что терять... кроме одного.       – Слушай, а сколько времени сейчас? – я беспокойно ёрзаю на лавке.       – Давай глянем.       Девушка открывает неприметную сумочку, почти слившуюся с её кимоно, и извлекает из неё телефон. Хороший, прямо-таки, телефон, с большим экраном во всю ладонь...       – Эппл?.. – у меня глаза ползут на лоб.       – Море упаси! Самсунг. Терпеть не могу «Яблоко». Сейчас у нас... – она смотрит в телефон, – полпятого. А что?       Уже так поздно! Мне не хочется прекращать разговор, но я без того весь день не был дома, и кое-кто будет этим очень огорчён...       – Прости, не могу, – я с сожалением качаю головой. – Может, номерами обменяемся?       – Можно и номерами, и страницами в соцсетях, – разрешает Лиза. – Тебе написать моё имя в VK?       – Да так скажи, я запомню.       – Оно на японском.       – Не, – улыбаюсь я, – так не запомню!       – Вот и я о том же. Давай сюда телефон. Можно я тебе японскую раскладку установлю?       Мои уши самовоспламеняются.       – У меня это... уже...       – Здорово!       Очень здорово, если не учитывать, что мне каны нужны, чтобы названия опенингов вбивать. Но это я не уточняю, позволяя девушке хозяйничать в своём телефоне. Ничего такого я там не храню, в конце концов.       – Вот! – она протягивает мне смартфон обратно.       – Вечером напишу, – обещаю я.       – Удачи!       Только попрощавшись, выйдя из парка и сев в метро, я понимаю, что не назвал ей своё имя во ВКонтакте, но быстро успокаиваю себя тем, что Лиза вряд ли меня с кем-то спутает. В конце концов, кто ещё мог на серьёзных щах назваться «Марволо Гонтом»?

***

      Домой я возвращаюсь к половине шестого. Вбив в домофон код, я мигом взлетаю по вонючей лестнице, стараясь не дышать, на третий этаж и, вынув специально заготовленный ключ, отпираю дверь. Меня встречает смесь запахов непроветренной квартиры, синеватый, стелящийся от кухни до коридора дымок отцовских сигарет, детские вопли и топот, доносящиеся из комнат, и вынесенные в коридор коробки, сваленные тут по случаю скорого переезда. Скотч на многих оторван – либо кто-то поспешил с упаковкой нужной вотпрямщас вещицы, либо кто-то решил что-то доложить в полупустую коробку. Дом, милый дом... Я снимаю и вешаю ветровку на вешалку, а потом стаскиваю с уставших лапок кроссы.       – Я дома! – задрав голову, оповещаю я семейство. Им, конечно, всё равно, и мне уже почти что тоже, но есть здесь одно исключение...       – Марат!       Онисим, младший братец, выскакивает из комнаты, радостно обнимая меня. Я обнимаю его в ответ, гладя маленького слепышонка по пушистым волосам.       – Сим, всё хорошо?       Уж больно крепко и отчаянно братец цепляется за меня. Сима поднимает на меня грустную слепую мордочку.       – Марик, – шёпотом просит он, – скажи им, чтобы больше не давали мне травы!       Чёрт возьми! Опять травы! Когда же эти дурацкие люди поймут, что ни черта их чай ни от чего не помогает! Я присаживаюсь на скамейку в прихожей и беру братика за холодную ручонку.       – Когда успели-то? – принимаюсь за допрос я. – Вчера, вроде, всё тихо было. Утром тоже...       – Вот как ты ушёл, я в пылищу носом влез и начал чихать! Попросил воды налить – а они мне чашку с этой... хренью!       Вижу, что у Симыча кончается запас приличных слов, и винить его не могу. Травы эти наше семейство так и сяк пытается ему всучить: то в чай заварят, то мазью обмажут, то в глаза закапают... От последнего Онисим стойко отбивается, суча ногами и громко плача, но в последнее время домашняя карательная медицина предписывает в таких случаях всё то же вафельное полотенце в рот и удерживание за все конечности младшими членами семьи. Я, по возможности, пытаюсь с этим сражаться, и в последнее время приступ «заботы» о бедном Нисичке, как зовут его оба старших брата (сбежавших, кстати, из дома!), немного спал, но у нас тут, похоже, рецидив. Онисим снова утыкается в меня.       – Ты пахнешь едой... Ты был у Дани? Давай сбежим к Дане? – просит он.       – Не надо к Дане. У него там какой-то свой трэш.       – Тогда давай к Светику переедем?       – В Питер?!       Мы не миллионеры, чтобы потянуть переезд Питер в тринадцать и шестнадцать лет, соответственно, да и я не могу себе представить другую такую ГБОУ СОШ, в которую бы, за взятку, взяли бы в один класс со мной и другими зрячими ребятами на три-четыре года старше нашего Нисичку. Нет, он, конечно, успевает по программе и может успешно врать проверкам, что он «просто слабовидящий», но только в комплекте со мной!       – Куда в Питер? – сержусь я. – Нам осенью в девятый класс!       – Не хочу пить травы...       – Потерпи чуть-чуть! – прошу я, усаживая слепышонка к себе на колени. – Сейчас переезд кончится...       – Ему б сперва начаться...       – Он уже начался! – веско поправляю я. – Ничего-то ты Симочка, ни в переезде, ни в ремонте не смыслишь. Как только была собрана первая коробка – начался переезд.       – А кончится он когда? – Онисим печально склоняет голову мне на грудь.       – Когда-нибудь. Но уж как кончится, мы тут с тобой поживём. Одни! Без всех!       – Ура!!!       – Чего вы тут орёте?       Октавиан с интересом выглядывает из-за двери. Маленький ведьмачонок, родившийся точнёхонько в Бельтейн, так хорошо повторяет интонации отца, что я, на миг, подпрыгиваю.       – Ничего мы не орём, – хмурится Сима. – Иди, иди отсюда.       – Секретничаете! – братец, по имени которого легко определялся его порядковый номер в нашей семье, показывает нам язык. – У вас тут романтика?       – Какая, нафиг, романтика? – фыркаю я. – Хрень не неси – мы братья!       – Братья, но...       – Кыш! – Сима ударяет в пол палкой, и мелкого будто ветром сдувает. – «Романтика»! Он вообще понимает, чего несёт?       – Да нет, конечно! В мультике, небось, услышал...       Окатвиана Сима, в целом, любит и даже терпит, но у мелкого спиногрыза есть одно неприятное свойство – где бы он ни появлялся, рядом оказывается ненавистная Симке Серафима. С младшей его на год глухонемой сестрёнкой наш слепой на ножах, часто, в буквальном смысле, и в детстве мы со старшими братцами делали ставки, кто из них кого прежде кокнет. Сейчас мне на эти ставки плевать – я хочу, чтобы единственная моя отдушина в этом сумасшедшем доме остался в живых.       Взяв брата за руку, я иду искать родителей. В кухне Варфоломей, братюня на год младше меня, растопырив свои недоразвитые культяпки, которые выросли у него вместо нормальных рук, что-то эмоционально рассказывает Серафиме. Фимка, сощурив глаза и стиснув зубы, читает по губам, время от времени жестом прерывая его и прося повторить медленнее. Рядом, беспокойно одёргивая свой свитер, варит макароны Симеон – он старше Симки на год, но из-за умственной отсталости ведёт себя, примерно, на десять. На вдумчивые и способные десять, хоть и несколько тормознутые – только у Вафли (так Варфоломея даже мать родная сокращает) хватает на него терпения. Увидев меня, он с облегчением выдыхает.       – Марат пришёл! С возвращением, Марат!       Нравится Семке моё имя, очень нравится. А ещё нравится говорить правильно, проговаривая все звуки и слова без сокращений, так что он единственный из домашних, кто не зовёт меня Мариком. Это ж вообще от имени Марк производное, и я не понимаю, почему нельзя звать меня «Маратик», раз уж им так хочется «приласкать» моё имя. Но хоть не «Марусик», как дядя иногда называет.       – Привет! – радуется Вафля. – А у нас макароны почти готовы!       – Не, пасиб, – отказываюсь я. – Мама с папой где?       Серафима жестами здоровается и объясняет, что мама развешивает на балконе бельё, а папа разбирает стенку в комнате. Я жестами же благодарю её и, прежде чем Сима успевает попросить себе порцию макарон, увожу его за собой в большую комнату. Потом покормлю его чем-нибудь поприличнее, чем размякшее тесто.       В нашей трёшке, как следует из названия, три комнаты: большая, в которой есть телевизор, к которому можно подключить приставку, стенка, в которой есть всё – от лекарств-украшений-шариковых ручек до зимних курток, в зависимости от шкафа, диван и балконная дверь, средняя, в которой спят старшие, и маленькая комната родителей, в которой спят самые младшие. Отца я обнаруживаю у полуразобранной секции под телевизор: он уже развинтил и снял так называемую антресоль, в которой хранились кассеты и диски, вместившие в себя, судя по количеству, львиную долю мирового кинематографа, и, обнаружив (вот так неожиданность!) оные, начал понемногу выгребать их с полки.       – Бать! – я задираю голову вверх, глядя на то, как кормилец нашего семейства пытается уместить в руках стопку видеокассет и положить сверху коробочки с дисками.       – Чего надо? – доброжелательно уточняет тот, сосредоточенно продолжая подкладывать диски в стопку.       – Я хотел... Бать, хорош, упадут сейчас, а?       – Не упадут! – отмахивается тот, докладывая сверху ещё маленьких коробочек с кассетами для магнитофона.       – Дай мне, я поставлю.       Отец хмуро смотрит вниз, на меня, прикидывая, сможет ли он безопасно опустить мне в руки приличную стопку «экспонатов» из своей видеотеки, и, видимо, решив, что нет, отрицательно качает головой.       – Я сам, не мешай, – он докладывает сверху ещё.       – Да дай сюда, я на диван отложу! – прошу я. Мне эти фильмы смотреть ещё, в конце-то концов!       – Да, блядь, ты уронишь! Я тебя знаю... – он умудряется ловко отмахнуться от меня и, ровно в то же время, нахлобучить сверху, на кассеты с Пугачёвой, ещё одну кассету без коробочки. Затем, деловито кашлянув, он принимается аккуратно спускаться с табурета, придерживая стопку сверху рукой.       У любой, особенно у крупной, стопки есть одна неприятная особенность – чем сильнее ты давишь на неё сверху и снизу, стараясь слепить все предметы в единый «неопознанный объект», тем сильнее начинает выпирать центр... Отец с грацией видавшего вида дворового кота спускается на пол, довольно хмыкая себе под нос, но в этот момент заметно опузатившаяся стопка «выстреливает» из себя «Бременскими музыкантами» и, вслед за Трубадуром и его командой устремляются и «Ангелы Чарли», и «Винни-Пух», и все-все-все – водопад дисков и кассет, ревя как Ниагара, обрушивается на голый линолеум, с которого только вчера сняли ковёр.       – Марик, бля! – папаша стоит, сжимая в руках две кассеты – верхнюю и нижнюю, соответственно. – Какого хуя ты под руку говоришь?!       – Что у вас тут происходит?! – выглядывает с балкона мать. – Блядь, я тебе сказала же, чтобы ты всё из полок сперва вынул!       – Да чего ты на меня-то?! – отец округляет глаза. – Я один тут с этой стенкой колупаюсь, пока ты хуйнёй какой-то страдаешь, а этот прохлаждается! Сами б вынули, чтобы я просто разобрал всё и всё!       – Я занята!       – А я не занят, нет? Ничего не попутала?..       – Мам, пап! – пытаюсь вклиниться я, и родители с редким единодушием разворачиваются ко мне.       – Отъебись, Марик!         – Сука, «Робокопу» пизда... – папаша наклоняется, глядя на цветные осколки. – Зато, нахуй, со свадьбы запись целая!       – Ну, хоть она, – улыбается мать. – Уже хорошо!       – Ага, «хорошо»... Охуеть, как хорошо и интересно смотреть, как я на трезвую голову вытворяю херню похлеще, чем на пьяную...       – А чего ты там вытворяешь? – удивляюсь я.       – На мамке твоей женюсь. Кому это нужно, вообще?       Он отдаёт мне обе целых кассеты. На той, что без коробочки, я обнаруживаю подпись: «Свадьба Игнаты и Аси. 12.08.1996». Вау, ровно за два месяца до рождения Светика... Я задавливаю едкий смешок, представляя, как их родители торопились выдать нашу пузатенькую маму замуж, и смотрю на вторую. «Терминатор 2: Судный день» – это, хотел бы я знать, знак от Вселенной или просто счастливое совпадение? В детстве, помнится, я видел только эту часть (только эта у нас и была), и знатно изумился лет в двенадцать, увидев первую и обнаружив, что в ней Терминатор нихрена не протагонист. С тех пор я её не пересматривал.       Отложив обе кассеты на диван, я усаживаю рядом с ними Онисима.       – Мам, пап, зачем вы Нисю опять травами поите?       – Он простыл, – жмёт плечами мама. – А что?       – Я не простыл... – начинает гундеть Симка, но я кладу ему руку на плечо, прерывая.       – У него просто аллергия на пыль. Супрастин ему дайте и всё.       – От трав никому ещё хуже не стало.       – Ему – стало, – напоминаю я. – И всегда становится. А если вы так продолжите, аллергия будет ещё и на них.       – Да пусть не пьёт, если не хочет, – отмахивается отец, собирая уцелевшие диски.       – Вы их ему обманом, вместо воды пихаете!       – Ничего не обманом! – фыркает мать. – Я же не сказала, что это вода, просто попросила выпить для профилактики.       – А он мне сказал, что он воды попросил.       – Так травы полезнее, чем вода.       – А вот и нет!       – Не спорь с матерью, – напоминает отец.       Да уж, не стоит. И не потому что она хоть в чём-то бывает права (даже Симеон в макароны масла не льёт, пока варит, а она всё туда же!), а потому что это тщетно. Мать, однако, сама прерывать спор не хочет тоже.       – В бутилированной воде пластик! Ты хочешь сказать, что пластик полезнее трав?       – Я уже ничего не хочу сказать, – вздыхаю я. – Просто оставьте Симу в покое.       – Марик, ты так говоришь, будто ему тут жить мешают! Я забочусь, вообще-то, о том, чтобы он пластик не пил, чтобы иммунитет не разрушался...       «Мозг у тебя разрушается», – устало думаю я. Вот зачем они эту бутилированную воду сами берут, а потом пьют, если она вредная? Абсурд! Как всегда – что угодно выдумает, лишь бы доказать, что о сыне заботится. А она о Симке, с тех пор, как его на «Битву экстрасенсов» не взяли, и не заботится, толком. Сама б, такая умная, шла, раз она вся из себя гадалка-шепталка. Так нет же, обязательно мелкого тащить на эту постанову... Симыч, конечно, отбивался руками и ногами, но слушать его никто не стал. Не знаю даже, что меня во всей этой ситуации напрягает больше: то, насколько съёмочной группе было всё равно на ревущего в три ручья десятилетку, которого избили сумкой по голове, чтобы не ревел на людях, то, что после всей этой истории мать ещё и обиделась на Симку, или то, что он сказал, что человек спрятан в третьей машине, чтобы от него все отстали, хотя был уверен, что в шестой, и в шестой человек действительно был...       – Короче, никаких трав, – подвожу итог я.       Отец лезет в антресоль за оставшимися дисками, мать, пожав плечами уходит довешивать бельё, и только Симка таращит глаза куда-то правее меня.       – Ты мой герой! – благодарно заявляет он, поднимаясь с дивана и крепко обнимая меня. Ну, надеюсь, «героя» не проигнорируют хотя бы в этот раз...       В комнате, в которой мы спим, творится сущий хаос: братья и сёстры носятся, верещат, пытаясь привлечь внимание тех, кто постарше, но из «постарших» здесь только ведьмачонок Октавиан – ещё одна надежда матери на то, чтобы «передать дар» (за неимением ничего материального) по наследству. Он носится с остальными, время от времени останавливая кого-то из самых маленьких и проверяя, не пора ли тем сменить памперс.       – Тили-тили-тесто! – заметив нас с Симкой восклицает он.       – Рот-off! – шикает на него Ниська, страшно тараща слепые глазюки.       – Игнорируй, и он отстанет, – я разворачиваю Веру и Надежду, несущихся собирать свой конструктор, и те послушно уносятся в туалет. Интересно, мать их с утра кормила, или сегодня едим макароны от Семки? Я начинаю скучать по Даньке – у него хоть еда есть. – Пошли на кровать.       На кроватях у нас дома, так-то, никто, кроме родителей, не спит – везде матрасы, но ещё одна кровать в этой комнате, всё-таки, есть, и она принадлежит нам. Как так вышло? Дело в том, что кровать эту купили Светику и Даньке одну на двоих, когда тем было четыре и два, соответственно, не планируя, в принципе, ещё детей. Потом, примерно в то же время, что-то в их не-планах сломалось, и родился я: в связи с этим, как только Светозару исполнилось шесть, его перевели на матрас, следить за Варфоломеем и Симеоном, а двухлетнего меня оставили в одной кровати с Данькой. Уверен, его предпочтения зародились именно тогда, но доказать я это, увы, никак не могу. На следующий год родился Онисим, а ещё через год недовольного шестилетнего Дэнчика тоже отправили на пол, а меня, неконфликтного и очень маленького, оставили следить за незрячим Симкой, чтобы не укатывался. Так мы оба на этой кровати и остались.       Наша кровать  – наша крепость. Я сдвигаю в сторону стопку своих вещей (футболки-рубашки, школьные брюки и парочка джинс – дырявых и не дырявых) и стопку ниськиных шмоток, и устраиваюсь, подложив под спину подушку, в изголовье. Симка, наоборот, садится в ногах, беря свой плеер и затыкая уши наушниками – мой, между прочим, подарок на Новый год. Правда, скачивать ему музыку теперь приходится мне, ведь раньше он просто брал кассеты отца, но и в этом есть свои плюсы: помимо тех треков, что он просит, я всегда оставляю ему пару «подарочков». Кто ж ему, кроме меня, опенинги из «ДжоДжо» покажет? А Земфиру? А Потапа с Настей Каменских?! С моей лёгкой руки, кстати, Онисим полюбил Флёр, Хелавису и кой-какую классику, время от времени драматично слушая на повторе «Реквием» Моцарта и хлюпая носом. Подростки! Интересно знать, что он там себе представляет? И как это, по его представлениям, выглядит?.. Я беру в руки телефон.       Семь пропущенных от НарКотика – от Денчика, то бишь. Не буду я ему перезванивать, не буду: мне всё равно сказать в своё оправдание нечего. Я открываю ВКонтакте, и там та же хрень в миллион сообщений. Помявшись, я всё-таки открываю чат.       Даниссимо с_Нибиру:       Марик! (15:36)       Даниссимо с_Нибиру:       Марик! (15:36)       Даниссимо с_Нибиру:       Ответь! (15:37)       Даниссимо с_Нибиру:       Нувот чго ты убжадл?!. Я не соьирадлся тебе ни-чем врдить! (16:10)       Даниссимо с_Нибиру:       Бля, чё я написал?. Погоди, хмурик отпустит окончательно... (16:43)         Сейчас он онлайн и продолжает что-то писать – пишет он долго, и я чтобы не скучать, жму на его профиль. Всё как всегда: на аватарке очередная сине-зелёноволосая аниме-тянка (кажется, на этот раз, это снова Риоко из «Песни Саи»), в статусе – «Где мой портвейн? Хочу домой...». Я раскрываю профиль полностью. Никогда раньше, если честно, не приходилось его читать.

День рождения: 23.03.1998

Город: Москва

Отношения: Всё сложно с Марволо Гонт

Политические взгляды: Монархические

Мировоззрение: Верю в себя

Главное в жизни: Саморазвитие

Главное в людях: Юмор и жизнелюбие

Отношение к курению: Резко негативное

Отношение к алкоголю: Резко негативное

Источники вдохновения: Мой брат

О себе: Полковнику никто не пишет – и ты не вздумай.

      На мгновение мне хочется последовать этому простому и понятному совету. Какого чёрта у него «всё сложно» со мной?! И давно у нас «всё сложно», интересно?.. Источником его вдохновения я быть тоже не желаю, а вот отношение к курению и алкоголю меня порадовало: Денчик и впрямь настаивает на том, что всё это ужасно вредно и плохо, да и сигареты покупает мне сам, как раз, чтобы контролировать их количество, но, почему-то, тяжёлые наркотики, при этом, его ничуть не смущают.       Наконец, приходит уведомление о новом сообщении, и я, тяжело вздохнув, принимаюсь за «простыню».       Даниссимо с_Нибиру:       Марат, извини, я тебя пугать не хотел. Не допёр пока, правда, чего именно ты испугался, но волноваться не о чем. Обо всём, что у меня тут происходит, я распространяться не буду. Или, если захочешь знать, буду. Могу хоть ежечасный отчёт писать, если надо. И срываться не стану – я себе и так, в последнее время, дозу сокращал, потому что не интересно мне всё это как-то, так что должно пройти немного легче. Но, конечно, если тебе так будет спокойнее, могу и к наркологу обратиться... (18:57)       Прикинув, насколько он сейчас в состоянии общаться, я, всё же, решаю написать в ответ.

Марволо Гонт:

Дэнь, слушай, давай я тебе один раз прямо, как тупому всё объясню: я с тобой, даже если ты бросишь, встречаться не стану. Мне противно. Это не изменится. (19:00)

Марволо Гонт:

Прости. (19:01)

      Даниссимо с_Нибиру:       Жаль.................... (19:02)       Даниссимо с_Нибиру:       Но я всё равно брошу! (19:02)

Марволо Гонт:

На здоровье. (19:05)

Марволо Гонт:

Мне насрать. (19:06)

      Я откладываю телефон в сторону и, пользуясь тем, что Нися не видит, а мелким всё равно, вытираю глаза футболкой. Убил бы его, если бы мог, убил бы... чтобы не мучился. Вспомнив кое о чём ещё, я  снова беру в руки телефон.

Марволо Гонт:

К врачу, всё-таки, сходи. Кто тебя, если что, посреди припадка ловить будет? (19:09)

      На это брат ничего мне не отвечает. Вот козёл! Я вообще не понимаю, как этот сраный эпилептик не сдох ещё ото всех этих бесконечных инъекций, но, надеюсь, он поживёт достаточно, чтобы я мог, если что, дать ему в зубы. Сколько можно-то организм под угрозу ставить?!       Данька выходит из сети. Скатертью дорога! Я мрачно просматриваю списки моих контактов и, вдруг, вспоминаю, что Лиза оставила мне свой ник. Вбив его в поисковик, я немедленно нахожу её страничку с фотографией на аватарке и жму на кнопку, чтобы написать сообщение.

Марволо Гонт:

Привет, это одноклассник-кун! (19:15)

      リザ カラシニコワ:       Привет, одноклассник-кун, это Лиза. Как дела? (19:17)

Марволо Гонт:

Всё норм (19:17)

Марволо Гонт:

Красивые иероглифы! (19:18)

      リザ カラシニコワ:       Хе-хе! Это просто мои имя и фамилия, записанные каной (19:19)

Марволо Гонт:

Хм........................................... (19:20)

Марволо Гонт:

«Лиза Калашникова»? (19:23)

      リザ カラシニコワ:       Угу! (19:24)

Марволо Гонт:

Прикольно! Я одно время учил хирагану и катакану, но так дальше и не продвинулся. (19:26)

      リザ カラシニコワ:       Ну и нафиг его, этот японский. (19:21)

Марволо Гонт:

Эй! А как же аниме в оригинале?! (19:22)

       リザ カラシニコワ:       Смотри с субтитрами. Ни к чему себе мозги трахать этим, если оно тебя утомляет. (19:24)

Марволо Гонт:

Вот уж настоящая восточная мудрость! Чем по жизни интересуешься-маешься? (19:25)

      リザ カラシニコワ:       Зоологию люблю. Морскую, особенно. Творчество ценю. А ты? (19:27)

Марволо  Гонт:

Музыку слушать люблю, книги, фильмы... Сейчас, вот, с братом сижу. (19:28)

      В качестве подтверждения своих слов, я «прицеливаюсь» и, выгадав момент, фотографирую ей Симку – тот, как раз, сидит, картинно возведя слепые глаза к потолку и слушая очередную песню, будто просясь на фото. Лиза, судя по всему, приходит в восторг.       リザ カラシニコワ:       Какой милый! Я тоже музыку люблю и книжки, и тоже с братом сижу. (19:31)       Она присылает в ответ своё селфи со старшим братом, и мне второй раз хочется попросить у неё его номерок – до того он поражает моё воображение! Длинные синие волосы ниспадают чернильным водопадом на плечи, фиолетовые восточные глаза щурятся в улыбке, подкрашенной морковного цвета помадой... И вот ему вот – сорок?! Мне б таким быть лет в сорок! А лучше, конечно, сейчас... Нет, серьёзно, онии-чан Лизы так хорош, что я испытываю почти физическое страдание от того, что не могу показать фотку Ниське.       Сама Лиза, моя Инари, сидит в обычной зелёной футболке, и та ей идёт не меньше, чем кимоно. Даже, самую чуточку, больше.

Марволо Гонт:

Во всех ты, Душенька, нарядах хороша! Тебе идёт зелёный! (19:34)

      リザ カラシニコワ:       Хе-хе! Спасибо! Я подумала, что он будет достаточно маскулинным. (19:35)

Марволо Гонт:

Я-то думал, ты любишь женственные вещи... Значит, ты не Ямато-надэсико? >:) (19:35)

      リザ カラシニコワ:       Хе-хе! Я совсем не Ямато-надэсико, но мне нравятся разные вещи, в том числе, и женственные. (19:37)

Марволо Гонт:

Класс! А музыку какую любишь? (19:38)

      リザ カラシニコワ:       Разную. Японскую, фолк... (19:39)       リザ カラシニコワ:       А ты? (19:39)

Марволо Гонт:

Всякое. Флёр люблю, Мельницу, Белую гвардию... (19:41)

Марволо Гонт:

[Пересланное сообщение:リザ カラシニコワ: Разную. Японскую, фолк... (19:39)]

И японский фолк, я понял :) (19:42)

      リザ カラシニコワ:       Их я тоже люблю всех. Какие книжки читаешь? (19:43)

Марволо Гонт:

...

Например, «Гарри Поттера», как видишь. Понравился этот мудак Марволо чем-то... (19:45)

      リザ カラシニコワ:       Ну, он смешной. (19:45)

Марволо Гонт:

Самое тупоек, (19:46)

Марволо Гонт:

Ой! Тупое*

Самое тупое – это я, короче, но второе по тупости – это то, что я хотел назваться «Том Марволо Риддл», но таких в ВК оказалось пруд-пруди! (19:48)

Марволо Гонт:

Да и Риддл какой-то тупой, даже тупее меня. Недавно пересматривал вторую часть – разочаровался((( (19:49)

      リザ カラシニコワ:       Туда его, этого Риддла! Так с психопатами и надо! (19:50)

Марволо Гонт:

Туда! У меня один из старших братьев – психопат. Повеситься можно. (19:51)

      リザ カラシニコワ:       Сочувствую. У вас у всех в семье какие-то проблемы? (19:51)       Я окидываю нашу комнату взглядом и горько хихикаю. «Какие-то»! Да наша семья состоит из проблем! Одна большая проблема...

Марволо Гонт:

Ха! Загибай пальцы:

анемия,

психопатия+эпилепсия,

я,

недоразвитые пальцы на руках,

умственная отсталость (я не прикалываюсь!),

слепота,

глухота+немота,

тяжёлая форма СДВГ,

отсутствие глаза (на этапе эмбрионального развития чёт не так пошло),

шизофрения,

альбионизм,

 глухота и немота раздельно,

проблемы с костями,

хвостик...

и самый мелкий, кажется, тоже не в порядке головушкой, но он совсем маленький, и непонятно, чего с ним. (20:00)

      リザ カラシニコワ:       Пиздец! Вы что, семья каннибалов-инцестников из леса? (20:01)

Марволо Гонт:

Почти! Мы – «божьи люди»!

*активно блюёт* (20:02)

      リザ カラシニコワ:       Страх и ужас, короче, я поняла.       Слушай, мне тут спать пора, но я с радостью ещё поболтаю завтра. Доброй ночи! (20:03)

Марволо Гонт:

Ты серьёзно так рано ложишься?.. (20:04)

      リザ カラシニコワ:       Угу, мне так комфортно. (20:04)

Марволо Гонт:

Похоже на слив, но я тебе верю. (20:04)

      リザ カラシニコワ:       Я ещё и встаю в шесть утра каждый день! Странный я человек, короче. (20:05)

Марволо Гонт:

Я уверовал...

Неужели в сеть жаворонков завезли? Отродясь таких не видел! (20:06)

      リザ カラシニコワ:       Я только ради тебя в ВК зашла, если честно. (20:06)

Марволо Гонт:

С ума сойти...(20:07)

Марволо Гонт:

В таком случае, больше не задерживаю! Доброй ночи! (20:08)

      リザ カラシニコワ:       Спасибо! (20:09)       Я собираюсь покинуть интернет вслед за своей новой знакомой, но в этот момент всплывает очередное уведомление. Даня снова написал мне.       Даниссимо с_Нибиру:       Я люблю тебя. (20:11)       Я тупо смотрю на его сообщение и так же тупо выключаю интернет и отключаю телефон. Нет, это уж ни в какие рамки. Хватит с меня.       Когда мне было восемь, мне нужна была его любовь – хоть какая-нибудь. И лучшим её выражением было бы прекращение того кошмара, в который он меня втянул. Но тогда он меня не любил. А теперь мне это и даром не надо.       Мой взгляд падает на Нисю. Маленький слепышонок слушает музыку, и его мысли бродят где-то далеко отсюда, но он всё ещё со мной. Он – тот, кого я действительно люблю... Я подсаживаюсь ближе к Симке и беру того на руки. Брат снимает наушники.       – Нь? – он касается носом моей щеки. – Мар, ты холодный и дрожишь... Что случилось?       – Ничего, просто соскучился.       Я обнимаю его крепче. Симка тёплый, живой, ласковый... У него нет вредных привычек, нет желания причинять мне боль и нет глаз, чтобы видеть меня вот таким вот жалким, слабым и неприятно-красивым – таким, что удержаться невозможно от того, чтобы сделать со мной что-нибудь... Он – полная противоположность нашей семейки, и я этому очень рад.       – Пойдём, покормим тебя нормальной едой? – предлагаю я. Симка быстро кивает.       – Картошкой?       – Жареной. С грибами.       – Я тебя обожаю!       Брат обнимает меня, и я ощущаю себя самым счастливым человеком на земле...       ...и, надеюсь, он никогда не узнает про мои чувства.