О столкновении мировоззрений и верований

      — Знаешь, — голос Нерв подаёт внезапно, но всё ещё лениво, — если бы мы встретились в любой другой момент истории, мы бы друг друга убили.       Чес замирает всего на мгновение, а потом продолжает собирать горноцвет, как и прежде. Всё-таки, Нерв это Нерв, избалованный в своей жестокости и капризный в своей недоверчивости. Или — такой, если смотреть вне контекста.       — Дай угадаю: сейчас ты про то, — начинает Чес расслабленно и почти не насмешливо, — что боги, которым ты поклоняешься, будь на порядок сильнее, были бы рады стать виновниками моей смерти? Или о том, что, встреть мы друг друга лет двести назад в процессе каких-нибудь переговоров, это вылилось бы в дуэль престижа, на кону которой оказалась бы судьба провин?..       Нерв открывает красный глаз недовольно:       — Не провинций. Твоей Империи и моего Ресдайна.       Чес фыркает устало, хотя и не спорит: в этом вопросе им не добиться понимания; поэтому кто-то должен должен вовремя успокаиваться, а ему полезно такое уметь.       — Да и да, — отвечает Нерв коротко и возводит глаз к небу, слыша отсутствие возражений. — А ещё я о том, что наши прошлые инкарнации при столкновении представляли бы из себя неостановимую силу, встретившую недвижимый объект… Чур объектом бы Неревар был.       — Я не против, — соглашается Чес. — Пелинал это неостановимая сила… Даже, наверное, силища.       У него есть стойкое подозрение, что такой-нибудь Индорил или жрец Девяти посчитал бы эту дискуссию за святотатство — только вот Индорилы сейчас в своих далёких данмерских храмах, а служителей Девяти, не Восьми, по всему Тамриэлю немного осталось, и в имперской части Скайрима себе самому об этом постоянно приходится напоминать…       А они посреди цветущей поляны рядом с Вайтраном, и ересь у них одна на двоих: нежелание выходить из игры, хотя Свитки на этом настаивали.       — И ещё я немного о том, — продолжает Нерв, — что данмеры с имперцами никогда не ладили.       — А во времена Катарии? — тут же спрашивает Чес, который иногда помнит, что в прошлой жизни до прошлой жизни генеалогия Септимов у него от зубов отлетала.       — Ката… кто? — спрашивает Нерв растерянно, и лицо у него такое… Чес, будь чуть больше художником, вырвал бы это мгновение у Акатоша из пасти, наверное, зарисовал бы и повесил бы в розовенькую рамочку.       — Катария Септим, Нерв, — объясняет Чес терпеливо. — Данмерка из Ра’Атим, сорок лет Империей правила после Пелагия Безумного. Много кто этого вслух говорить не любит, но историки в наше время считали, что круче неё был лишь Тайбер… Ты что, не знал?       Нерв заливается краской и порывается встать, и из-под ладоней его тянет гарью.       — Нерв, хороший мой, я не смеюсь, — говорит Чес просто и венок себе на голову надевает. — Просто в Сиродиле это все знают.       — В Киродиле все-все это знают, — Нерв передразнивает и ворчит: — Кто вообще говорит об истории на первом свидании.       — Те же, кто на нём говорит о взаимном убийстве, — не теряется Чес и солнечно улыбается. Нерв, пускай встрёпанный и злой, уже совершенно родной — и сиреневый горноцвет и пушица в волосах этого ощущения только лишь добавляют.       — Я начал, — говорит Нерв спокойно, — потому что. Ну. Прошлое всегда может нас догнать.       Чес качает головой.       — Если ты боишься, что Империя выкинет какой-нибудь финт, и я за ней покорно последую, можешь не бояться — верен я был Империи Септимов, а она, как известно, уже мертва. Я не знаю, поддержишь ли ты какую-нибудь авантюру Великих Домов, если этого от тебя потребуют, но могу тебя уверить — прошлое в прошлом, а будущее моё принадлежит мне.       Нерв задумывается всего на пару мгновений — но так серьёзно, что между бровей пролегает складка.       — Прошлое в прошлом, — соглашается он решительно, — а наше будущее принадлежит нам. Кстати, алые горноцветы в твоих волосах почти что горят.