Мальчик за колючей проволокой

"Мы-то с тобой понимаем, что все девчонки –

дуры, а сестры – и вовсе полный караул."

В этот день ветер почему-то гудит особенно громко, как-то даже слишком, будто пытаясь взять самую низкую ноту на духовом инструменте. А может, просто играется с качелью, висящей на единственной оставшейся из четырех веревке на одной из ветвей старого клена. Качель эта хлипкая-хлипкая, давно уже никем не используемая, но держащаяся до ужаса упрямо, так что ветер раскачивает её так и этак, пробуя разные вариации скрипучей симфонии и распаляясь, кажется, с каждым разом все больше. Однако в момент кульминации веревка резко обрывается, так что даже озорные потоки воздуха на мгновение замирают в недоумении. Мальчишка лет десяти с ножницами в руках стоит, облокотившись о ствол, и победоносно улыбается. Симфоний он не любит.   – Дазай-кун, вот ты где! Я тебя везде искала… Папа сказал, можно уже выносить вещи, скоро приедет машина! - только что подбежавшая девочка с золотистыми локонами выпаливает всё это на одном дыхании, пытаясь перекричать ветер, и устремляет на брата свои огромные голубые глаза. Только потом она замечает за его спиной окончательно доломанную качель. – Эй, ты что сделал, дурак? Где мне теперь играть с Греттой?   – Мы все равно скоро уезжаем, что тебе до этой развалины? Она раздражала меня своим скрипом, так что пришлось ее утихомирить. А отцу передай, что я уже давно готов, только вот… – тут мальчик хмурится, и его детское личико принимает забавно серьезное выражение. – нигде не могу найти одну вещь.   – А кстати об этом. Я забыла тебе сказать: вчера я проводила чаепитие со своими куклами, и твой плюшевый пес тоже был приглашен. Мы так развеселились, и… В общем, он случайно потерял лапу, так что я оставила его лечиться на чердаке, чтобы он своим грустным видом не портил нам праздник. А теперь мне пора, еще нужно помочь маме с упаковкой…   – Что ты сделала?! Элис, я тебя ненавижу! Куда ты его дела? – Дазай в ярости. – С куклами своими можешь попрощаться, –шипит он, но ветер уносит его слова, и они так и не достигают давно скрывшейся в дверях дома девочки.   Мальчик тоже угрюмо шагает к дому и, не теряя времени, поднимается на чердак. Несмотря на кромешную темноту и обилие всякого хлама, он отыскивает любимую игрушку довольно быстро. Состояние ее, правда, мягко говоря, неважное: пуговичный глаз наполовину отвалился, хвост поник, а на месте передней лапы неловко торчит белый наполнитель. Самой лапы, даже после длительных поисков, на чердаке не обнаруживается. Кажется, в таком случае помочь может только один человек. По голосу Дазай безошибочно определяет, что отец распоряжается погрузкой вещей в гостиной.   – Пап, Элис оторвала лапу моему псу. Ты сможешь починить его, пожалуйста? Не сейчас, конечно, потом, когда приедем…   Высокий мужчина средних лет жестом останавливает рабочих и переводит взгляд на сына. Усталый и какой-то печальный. По его лицу видно, что история с переездом сильно его утомляет: под глазами залегли глубокие тени, а сам он периодически жмурится и массирует виски. Не нужно обладать большой проницательностью, чтобы понять, что меньше всего этот человек хотел бы сейчас думать о какой-то сломанной игрушке. Дазаю же, несмотря на юный возраст, проницательности не занимать, но попробовать всё же стоит.    – Дай посмотреть, – после небольшой паузы все же произносит отец, и мальчик с готовностью протягивает ему заветную вещь. – Что с его глазом, и где ты потерял лапу?   – Её нет. Я еле нашел его на чердаке, и он уже был в таком состоянии. Это всё твоя ненаглядная Элис постаралась, – он звучит обиженно, но надежду в голосе прячет плохо.   – Игрушка уже очень старая и потрепанная. К тому же, без лапы я не смогу её починить. – момент задумчивости, очевидно, выдержан для вида, решение принято уже давно. – Мой тебе совет, оставь этого пса здесь, он свое отслужил. На ближайший праздник я подарю тебе нового.     Мужчина хочет вернуться к делам. Он обязательно разберется и с этой маленькой неприятностью, но это будет потом: сейчас есть задачи более неотложные. Но Дазай упорствует:   – Но пап, это моя любимая игрушка, я не могу просто выбросить её. Может быть, мы сможем сделать ему из чего-нибудь новую лапу? Я попрошу маму, она ее пришьёт, и тебе не придется ничего мне покупать, – с каждым сказанным словом голос ребенка становится елейнее, а под конец он точно так же, как и его сестра, заглядывает прямо в лицо отцу. Тот вздыхает, отчего-то хмурится и вдруг опускается на колени, так что его лицо оказывается на одном уровне с лицом сына.   – Дазай, мы, кажется, уже обсуждали с тобой вопрос привязанностей. Будь то люди, места или вещи, тебе не следует испытывать по отношению к ним особенных чувств, ведь все это легко заменяемо и непостоянно, особенно в нынешнее время. Вещи важны, пока они практически полезны, люди – пока тебе с ними по пути, а место, где бы оно ни находилось, – не более, чем точка на карте, которой на следующий день может там уже не быть. Сейчас это просто сломанная игрушка, которую ты не можешь оставить, а завтра – твой «друг» и предатель Родины. Чувства могут повлечь лишь необдуманные действия, которых в будущем ты уже не сможешь себе позволить… Ты знаешь, что сейчас у тебя прекрасные перспективы, Дазай. В тебе заложены лидерские качества, острый ум и твердый характер — идеальный набор для хорошей карьеры, что в армии, что в политике. – тут голос мужчины меняется, теряя прежнюю мягкость и приобретая стальные нотки. – Именно поэтому я хочу, чтобы ты уже сейчас осознавал, какая ответственность на тебя возложена, и соответствовал статусу моего сына. Ты меня понял?   Дазай понял, не впервые слышит. Вся эта песня о блестящем будущем, которое отец уже сейчас пытается ему выхлопотать, о его, Дазая, обязанностях, имидже и проч., и проч. сидит у него уже в печенках, но поделать он с этим ничего не может. Он бы, наверное, хотел вернуться на пару лет назад, когда этой тяжелой, висящей на нем неподъемным грузом ответственности еще не существовало, когда стены домов не были увешаны пестрыми плакатами с единственным изображенным на них лицом, по улицам не шагали люди в форме, а в глазах матери не поселился молчаливый, но постоянный, неусыпный страх. Тогда, Дазай помнил, у них было много соседей, и их дети часто играли на улице, а он играл вместе с ними. Позднее почти все они куда-то пропали, а оставшиеся стали как-то тише, кукольнее и пугливее. В их семье тоже было в то время неспокойно: отец работал, не жалея сил и часто не возвращаясь на ночь, мать много плакала и всего боялась, а Элис была совсем маленькой. Так продолжалось, пока однажды отец не пришел домой с какой-то бумагой в руках и с порога не произнес:   – Озаки Коё, согласишься ли ты снова стать моей женой?   Услышав это имя, мать быстро поднялась с места и подошла к отцу. В глазах ее стояли слезы благодарности, на губах играла теплая улыбка. Больше она не плакала. Однако страх в глубине глаз так и не исчез. Дазай не знал её настоящего имени, как не знал и никого из родственников по линии матери. Он никогда всерьез об этом не задумывался, но был почему-то подсознательно уверен, что та никогда не бывала в Любеке, где, по собственным рассказам, провела все свое детство. Для ребёнка его возраста это было не так важно. Важно было лишь то, что отчаянное стремление отца к карьерному росту, а также серьезные, всегда одетые с иголочки люди, – теперь частые гости в их доме – уничтожавшие за вечер невероятное количество еды и алкоголя и заводившие с отцом длительные разговоры, во время которых детей всегда отправляли «поиграть в комнату», были каким-то образом связаны с беспокойством матери. Дазаю это не нравилось, как и сами эти «гости», что он и не стеснялся демонстрировать им при любой возможности. Поразительно, что сестра вела себя совершенно противоположно, всегда к их приходу без напоминаний наряжаясь в свои лучшие платья и всячески стараясь под тем или иным предлогом оказаться в той комнате, где происходит собрание. «Гостям» же, напротив, сынишка лейтенанта приглянулся.   – Эй, малыш, не хочешь съездить с нами на охоту? Сегодня обещают особо крупного зверя, – смеётся один из них, нагнувшись к Дазаю, и раздражающе треплет того за щеку. Дазай молчит и делает вид, что не замечает, как у отца нервно дергается бровь.   – Да ты посмотри на него, он уже взрослый парень! Ему пора бы подцепить какую-нибудь симпатичную девчонку. Можем подыскать специально для тебя, – добавляет другой и тоже начинает ржать. – Ну, чего так нахмурился, есть уже, что ли, кто-то? Какой он у тебя молчаливый, Мори-сан, ты слишком строго его воспитываешь! Ладно, не злись, сейчас пар из ушей пойдёт. На, вот, тебе маленький подарок от дяди Альберта.   Дазай принимает почти насильно вложенный в руки игрушечный Маузер и так же молча кивает. Мужчины уходят, и он поскорее бежит сначала в ванную, где тщательно моет лицо и руки с мылом, а затем в свою комнату. Подарок он бросает на пол и как бы случайно наступает на него ботинком, моментально разламывая на части. Можно было, конечно, отдать на растерзание Элис, но он не утерпел: этот урод раздражал до чертиков, и только смутное плохое предчувствие не позволило ему плюнуть ему в лицо или ответить что-то язвительное. «Всё-таки Фольксвагены, любезно предоставленные отцу по договоренности с этими господами, справятся с доставкой коробок в новый дом лучше, чем я на своих двоих,» – промелькнуло у него в голове. Однако главная проблема так и не была решена: плюшевый пёс, которого Дазай всё ещё держит в руке, так и остался без лапы, сиротливо глядя на своего хозяина единственным уцелевшим глазом. По иронии судьбы, Дазай накануне умудрился подраться с какими-то мальчишками из югенда, – выводить из себя людей он умел профессионально – поэтому теперь его правый глаз украшал темно-фиолетовый, но заботливо перебинтованный фингал. Что пес, что хозяин – оба одноглазые. Ну не забавно ли?   Тихо постучавшись и не дождавшись ответа, входит мать. Она тоже устала, но всеми силами старается этого не показывать. Садится рядом и целует сына в кудрявую макушку. Если от отца всегда пахло лекарствами, мужским парфюмом и, совсем немного, сигаретами, то от матери неизменно – розами. У Дазая так и отпечатался навсегда в памяти этот запах как что-то неразрывно связанное с теплом и заботой, поэтому и теперь он расслабляется и почти забывает о сломанной игрушке. А потом она спрашивает, что произошло и почему он так расстроен, и Дазай всё-всё ей рассказывает, и про оторванную лапу, и про надоедливую сестру, и про то, как он не любит ветренную погоду. Мать забирает сломанную игрушку и обещает что-нибудь придумать, но всё же скоро оставляет его, увлечённая другими хлопотами. А Дазай заваливается прямо в уличной одежде на голую кровать и долго смотрит в потолок, пока стекла продолжают звенеть от ветра. Кажется, сегодня обещали шторм.