Мальчик за колючей проволокой

"Когда туман стал рассеиваться, я уже знал: что-то здесь не так.

Не наши это земли. Это чувствовалось кожей, костями, нутром.

Воздух был плотнее, тяжелее, как будто пропитан

чужими снами..."

В. Абрамов. «Пограничнье двух миров».

Дазай с безразличным видом смотрит в затемненные окна машины и думает, что отцу не накопить на такую за всю жизнь. Провожает взглядом бескрайние поля и перелески и поглаживает вновь лежащего на коленях игрушечного пса, а точнее, его остатки. Отец теперь слишком занят, чтобы вновь обращать внимание на такие мелочи, так что очередную порцию нотаций по этому поводу он получит еще не скоро. Автомобиль скользит по автобану, Элис время от времени дует губки и беззастенчиво строит глазки шоферу, а Осаму настолько отчаялся, что уже начинает прикидывать, как разблокировать двери при помощи предусмотрительно стащенной у матери шпильки. Он привык всегда уходить оттуда, где ему скучно, даже если провернуть это чуть сложнее в несущемся по трассе на скорости под сотку автомобиле. Перспектива вместе со скукой избавиться заодно и от собственной жизни кажется весьма привлекательной. Но как раз в тот момент, когда Дазай наиболее сосредоточенно размышляет над своим маленьким планом побега, водитель резко тормозит и мальчик, вскрикнув от неожиданности, летит вперед, так что его голова останавливается в сантиметре от переднего сидения, а ремни больно впиваются в кожу.    – Ты что, совсем спятил? Не мешки с картошкой везёшь, мог бы и последить за дорогой!  – кричит Осаму, раздосадованный тем, что в ходе внезапного торможения куда-то уронил шпильку и план побега теперь придётся менять в срочном порядке.   – Выбирай выражения, Дазай, у господина водителя наверняка была веская причина…    – Госпожа Озаки права, я осознаю возложенную на меня ответственность и не стал бы причинять вам неудобства просто так. Видите ли, сейчас здесь пройдет грузовой состав, нам лучше не подъезжать близко. Из-за пыли, поднятой ветром, я не сразу увидел световой сигнал, поэтому остановка вышла резкой. Прошу меня простить, – отозвался шофер.    Это был пожилой элегантный мужчина среднего роста с зачесанными назад волосами и легким запахом сигарет. За время поездки Осаму успел отметить, что тот довольно сдержан в выражениях, в меру учтив, знает себе цену и обладает определенным профессионализмом, но ни на секунду не забывает о субординации. Судя по месту его работы, держать язык за зубами он тоже умеет хорошо. За это Дазай даже проникся к нему некоторым уважением, но, в общем и целом, ему все так же было плевать. До настоящего момента.   – Насколько мне известно, наша страна не может пожаловаться на недочеты в системе безопасности дорог и шлагбаумы у железнодорожных путей работают исправно, в противном случае, это грозило бы огромными штрафами, – начинает допытываться мальчик. – Однако вы резко остановились, хотя до шлагбаума и ограждения еще не менее двадцати метров, а поезд только сейчас показался на горизонте. Зачем же? Неужели световой сигнал каким-то образом…   Его слова заглушает стук колес и скрежет рельс. В паре десятков метров перед автомобилем действительно проносится поезд, который, однако, мало похож на грузовой состав. Точнее сказать, поезд, вполне вероятно, когда-то использовался для перевозки грузов или скота, но Осаму обладал достаточно хорошим зрением, чтобы различить высовывавшиеся из верхних щелей многочисленные руки и даже чьи-то макушки. Но вагоны ведь совершенно точно не были пассажирскими! Что же тогда там делают эти люди? Куда их везут и почему их так много? Дазай забывает закончить фразу и недоуменно провожает уходящий поезд взглядом. Он когда-то слышал о санитарных поездах, на востоке как раз сейчас разворачивались боевые действия, но если те люди были больны, то едва ли они имели хоть какие-то шансы на восстановление в таких тесных вагонах, где любая инфекция могла мгновенно распространиться на всех. Такого отечественная медицина с ее передовыми методами точно не допустила бы…   Мама негромко кашляет в знак недовольства затянувшейся остановкой, и Мерседес вновь трогается с места, оставляя далеко позади ограждения и рельсы. Дазай, наконец, засыпает, и просыпается лишь от того, что Элис изо всех сил трясет его за плечи.   – Братец, просыпайся, мы давно приехали! Тебе что, совсем не хочется осмотреть наш новый дом? – тянет Элис, не переставая терзать едва проснувшегося брата. –  А хотя, как знаешь! Лучшая комната на втором этаже уже все равно занята мной, так что торчи тут дальше, если тебе так нравится! – девочка резко меняет настроение, столкнувшись с темным взглядом единственного открытого глаза, и, откинув золотистые локоны, гордо уходит в дом.   Нет, не дом. Правильнее было бы сказать «здание», потому что в сравнении с его предыдущим домом, который хоть и не отличался большими размерами, но имел множество укромных закутков и был окружен другими домами с большими светлыми окнами, это место казалось до странного безлюдным и отрешенным. В таком месте никто в здравом уме не согласился бы поселиться с семьей, потому что здесь смех и звонкие детские голоса казались бы чужеродными. Такое место поглотило бы эти звуки целиком, вместе с их хозяевами. Дазай, нехотя вылезший из теплой машины, нерешительно остановился перед входом.    – Ну и местечко… – едва успел подумать он, как из окна раздался голос матери:   – Осаму, будь добр, занеси в дом оставшиеся в машине вещи. Я сейчас занята.   Дазай весь вздрагивает от этого слова, произнесенного вслух. Осознание, что здесь ему придется провести ближайшие лет десять энтузиазма не прибавляет, но, следуя правилу «делай хорошую мину при плохой игре», которому мать учила его с пеленок, он подхватывает две небольших коробки, натягивает кривоватую улыбку и открывает дверь. Как и ожидалось, Осаму проваливается в серость. Серость поглощает его со всех сторон, она давит на него бетонными, еще не обклеенными обоями стенами и высокими потолками, затягивает скрипучими дверцами шифоньера и отвернутыми, завешенными пыльной тканью картинами. Дазай поспешно оставляет коробку на предполагаемой кухне и почти выбегает в сад за глотком свежего воздуха. Здесь все еще серо, но хотя бы не душно, так что можно начать обследование территории. Идеально выстриженный газон, качели, пара-тройка отцветших кустов, перчатка, дерево… Стоп, перчатка? Осаму наклоняется и поднимает с земли необычную находку: перчатка кожаная и тонкая, но удивило его не это. Она сидит на руке, как влитая, и либо Дазай значительно вырос за лето, что он, посмотрев на свое отражение в ближайшей луже, тут же отмел, либо перчатка была детской, причем ребенок, очевидно, был примерно ровесником Дазаю. «Любопытно, откуда она тут взялась? – размышлял мальчик. – И почему у ее обладателя настолько отвратительный вкус в одежде? Ни за что на свете не надел бы такое: жутко неудобно и показушно.» Продолжив обследовать клочок свежего воздуха, который, как он тут же решил, станет его местом постоянного времяпрепровождения вплоть до самых холодов, Дазай наткнулся на небольшую деревянную скамейку, повернутую почему-то в сторону дома. Однако стоило слегка поднять голову, как он тут же осознал две вещи: во-первых, зря он наотрез отказался стричь отросшую челку, несмотря на все уговоры и причитания Кое, а во-вторых, почему скамейка стоит именно так. Метрах в десяти от обвитой виноградными лозами садовой изгороди возвышалась огромная ограда из тесно сплетенных проволочных нитей, изгибаясь с обеих сторон и уходя куда-то вдаль, в сторону леса, так далеко, что невозможно было различить, где она заканчивается. Ограда была очень высокая, даже выше, чем дом, и держалась на деревянных столбах, напоминавших телеграфные. Дазай так и вперился единственным глазом в это металлическое изваяние, очевидно портившее мирную атмосферу сада. Ясно было, что такие вещи не возникают просто так. Когда-то Осаму читал про Великую китайскую стену, такую же длинную и высокую. Та была построена для защиты от вражеских набегов, как оборонительное сооружение. Но от кого должна была защищать эта стена? «Куда мы на самом деле приехали? Куда отец нас привез?» – пронеслось у мальчика в голове, пока он машинально проводил пальцами по проволочному каркасу. – «Кто он вообще…»    Додумать он не успел. Раздался звук, похожий то ли на удар, то ли на маленький взрыв, смешанный со звоном металла, и ограда заходила ходуном. Дазай мгновенно отскочил, почти отлетел в сторону, готовый броситься наутек в любую секунду. Ровно до момента, пока с той стороны мальчишеским голосом не донеслось разгневанное: – Fils de pute allemand! Je te déteste!