За небосклоном шепчутся птицы

Мизуки не спала всю ночь. Она лежала на шёлковых простынях, укрытая одеялом, таким мягким, что хотелось утонуть в нём, и смотрела в потолок, где золотые драконы скалили зубы в отблесках догорающей лампы. Спать было нельзя. Каждый раз, когда веки тяжелели и сознание начинало уплывать в темноту, она слышала крики. Не настоящие — те, что остались там, в горах, в разорённом храме, среди тел тех, кто не успел добежать. Эти крики жили теперь в ней, в её памяти, в каждой клетке тела, которое не могло забыть, как пахнет кровь мастера Накамуры. Она перевернулась на бок, потом на живот, потом снова на спину. Простыни путались под ней, и Мизуки с раздражением отбросила их в сторону — слишком мягкие, слишком гладкие, слишком человеческие. Там, дома, они спали на циновках из тростника, на жёстких, пахнущих солнцем и травой. Её тело помнило ту жёсткость и тосковало по ней, как по единственной оставшейся связи с прошлым. Лампа догорела. Комната погрузилась в непроглядную тьму, и Мизуки наконец позволила себе закрыть глаза — не для того, чтобы уснуть, а чтобы не видеть этой темноты, давящей на веки, забиралась под кожу, шептала что-то на языке, которого она не понимала, но боялась. В какой-то момент — может, через час, может, через три — она провалилась в забытьё. Не сон. Не бодрствование. Что-то среднее, липкое, тягучее, где не было ни мыслей, ни образов, ни даже страха. Только пустота, в которой йольф парила, как сорванный лист в осеннем ветре. А потом пришло утро. Сначала Мизуки не поняла, что проснулась. Она всё ещё была в той пустоте, когда где-то на границе сознания возник звук — тихий, настойчивый, похожий на скрип. Потом звук повторился. И ещё раз. И ещё. Она открыла глаза. В комнате было серо — рассвет только начинал пробиваться сквозь плотные занавеси, окрашивая всё в бледно-сиреневые тона. Дверь была приоткрыта — вот что издавало тот самый скрип. В щель между косяком и тяжёлым деревом просачивался свет — более яркий, чем в комнате, и Мизуки увидела чьи-то пальцы, держащиеся за край двери, будто человек с той стороны никак не решался войти. Она села на кровати, и простыня упала с плеч, открывая ночную рубашку, в которую её переодели — когда? Она не помнила. Должно быть, пока Мизуки была в том забытье. Мысль о том, что чужие руки прикасались к ней, пока она не могла сопротивляться, вызвала тошноту. — Входите, — сказала Мизуки. Голос прозвучал хрипло, как у старой женщины. Дверь открылась шире, и на пороге появилась Аяме — вчерашняя служанка. В руках она держала кувшин с водой и стопку белой ткани, пахнущей травами. Её лицо, как и вчера, было усталым, серым, без единой эмоции — только в глубине глаз, где-то в самом уголке, пряталась та же жалость, что Мизуки заметила днём раньше. — Доброе утро, госпожа, — сказала Аяме, входя в комнату и плотно закрывая за собой дверь. — Я принесла воды умыться и чистую одежду. Господин велел, чтобы к завтраку вы были готовы. Мизуки не ответила. Она смотрела, как Аяме ставит кувшин на столик, как раскладывает ткань — оказалось, это было кимоно, белое, с вышитыми на рукавах синими птицами. Птицы были похожи на тех, что шептались на скалах у водопада — такие же изящные, с длинными хвостами и острыми крыльями. У неё защипало в глазах. — Я не надену это, — сказала Мизуки глухо. Аяме замерла, потом медленно повернулась к ней. — Госпожа, — мягко сказала она, — я понимаю, что вам тяжело. Но прошу вас, не отказывайтесь. Это только сделает всё… сложнее. — Сложнее? — Мизуки усмехнулась — сухо, безрадостно. — Что может быть сложнее, чем проснуться в клетке, зная, что твой народ истекает кровью, а ты ничего не можешь сделать? Аяме опустила глаза. — Он убьёт вас, если вы ослушаетесь, — тихо сказала она. — Не сразу. Сначала он будет ломать. По кусочку. По пальцу. По вздоху. Я видела это. — Служанка подняла взгляд, и в нём, помимо жалости, появилось что-то ещё — мольба. — Пожалуйста, госпожа. Не давайте ему повода. Мизуки сжала губы. Она хотела сказать, что ей всё равно, что смерть будет избавлением, что она не боится его и его угроз. Но слова застряли в горле, потому что она вспомнила Рэн. Вспомнила её золотистые волосы, её упрямый взгляд, её маленькие окровавленные пальцы, которые не хотели слушаться, но продолжали сжимать струны арфы. Если она умрёт, Тэхён вернётся в горы. И убьёт всех. Он сказал это — заберу эту и оставлю остальных в живых. Пока Мизуки жива, её народ в безопасности. Стоит ей умереть — и договор, если это можно было назвать договором, расторгнут. Она должна жить. Даже если каждый вдох будет пыткой. — Помогите мне умыться, — выдохнула Мизуки, отводя взгляд. Аяме кивнула и подошла к ней с влажной тканью. Вода была холодной — такой холодной, что у Мизуки перехватило дыхание, когда Аяме провела тканью по лицу. Но это была хорошая боль — чистая, отрезвляющая, напоминающая, что она всё ещё жива, всё ещё может чувствовать, всё ещё может ненавидеть. Она ненавидела. Как никогда в жизни. Аяме помогла ей одеться. Кимоно оказалось тяжёлым — не от ткани, а от того, что означало. Это был дар Тэхёна. Взятка. Цепь, которую йольф добровольно надела на себя, потому что у неё не было выбора. Синие птицы на рукавах смотрели на неё слепыми глазами, и Мизуки казалось, что они смеются над ней — над её покорностью, над её страхом, над тем, что она надела их на себя, как клеймо. — Ваши волосы, госпожа, — сказала Аяме, доставая гребень. — Я могу расчесать их? Мизуки кивнула. Гребень скользил по её белокурым прядям — осторожно, нежно, будто боясь причинить боль. Каждое движение отдавалось в голове тупым пульсирующим звуком, но Мизуки терпела, сжав зубы. Она терпела, потому что Аяме не была врагом. Она была такой же пленницей — добровольной, возможно, но не менее несчастной. — Сколько вам лет, Аяме-сан? — спросила Мизуки, глядя в стену. — Шестьдесят два, госпожа. — Вы родились здесь? — Нет, — голос Аяме дрогнул. — Я родом из деревни на севере. Меня продали сюда, когда мне было двенадцать. Чтобы накормить младших братьев. Мизуки закрыла глаза. — Простите, — сказала она тихо. Аяме ничего не ответила. Когда волосы были расчёсаны и уложены в простую причёску — Аяме не умела делать сложные, а Мизуки запретила звать кого-то ещё, — в дверь постучали. Коротко, сухо, без ожидания ответа. Мизуки замерла. Внутри неё всё сжалось — сердце, лёгкие, желудок, даже кости, казалось, стали меньше, пытаясь спрятаться от того, кто стоял за этой дверью. — Войдите, — сказала она, и голос не дрогнул. Это было единственное, чем она могла гордиться в этот момент. Дверь открылась. Он вошёл не один — с ним был ещё один человек, мужчина в тёмной одежде с мечом на поясе. Телохранитель. Или палач — Мизуки не знала и не хотела знать. Ким Тэхён стоял на пороге, заложив руки за спину, и смотрел на неё тем же взглядом, что и вчера, — холодным, изучающим, с ноткой любопытства. Сегодня он выглядел иначе. Не было дождевых капель на лице, не было грязи на сапогах. Он был чист, выбрит, одет в тёмно-синее кимоно с золотыми нитями, и волосы его, всё ещё чёрные как смоль, были собраны в высокий хвост, перевязанный шнурком. Выглядел он как аристократ — изящный, отстранённый, почти красивый, если бы не глаза. Глаза оставались такими же — тёмными, с лиловым отливом, с тем выражением, которое Мизуки не могла прочитать. — Ты хорошо выглядишь, — сказал Тэхён, входя в комнату. Голос его был спокойным, ровным, будто они встретились за чашкой чая, а не в спальне пленницы. — Я думал, после вчерашнего ты будешь выглядеть хуже. Мизуки не ответила. Она стояла у кровати, выпрямив спину, и смотрела прямо перед собой, чуть левее его головы — на стену, где висела картина с цветущей сакурой. — Молчишь? — Тэхён улыбнулся. Улыбка была лёгкой, почти дружелюбной — и от этого ещё более пугающей. — Это хорошо. Значит, ты умная девочка и понимаешь, что говорить сейчас не о чем. Он подошёл ближе. Мизуки чувствовала, как он приближается, — по запаху, по теплу его тела, по воздуху, который становился плотнее с каждым его шагом. — Посмотри на меня, — сказал он, останавливаясь в шаге от неё. Мизуки не двинулась. — Я сказал, посмотри на меня, — повторил Тэхён, и в голосе появились первые нотки металла. Она повернула голову. Глаза их встретились — сапфировые и лиловые, холодные и ещё более холодные. Тэхён смотрел на неё несколько секунд, потом протянул руку и коснулся подбородка — так же, как тогда, у храма, когда впервые заговорил с ней. Пальцы были тёплыми, даже горячими, и Мизуки с отвращением почувствовала, что её кожа под ними покрывается мурашками. — Красивая, — произнёс он, словно оценивая лошадь на ярмарке. — И глаза у тебя красивые. Живые. — Князь наклонил голову. — Интересно, как долго они будут такими оставаться. Он отпустил её и отошёл к окну. Отодвинул занавесь, впуская в комнату серый утренний свет, и Мизуки увидела, что за окном — не горы. Только крыши домов, черепичные, серые, уходящие вдаль, до самой стены, за которой — бескрайняя равнина, такая же серая и унылая. — Ты, наверное, злишься на меня, — сказал Тэхён, не оборачиваясь. — Хочешь убить. Или умереть. Или и то и другое. — Он усмехнулся. — Все мои гости сначала хотят именно этого. А потом привыкают. Мизуки сжала кулаки, пряча их в широких рукавах кимоно. — Я не привыкну, — сказала она. Голос прозвучал тихо, но твёрдо. Тэхён обернулся. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? Интерес? — Посмотрим, — сказал он и улыбнулся той же улыбкой. — Завтрак будет через час. Я пришлю за тобой. Не опаздывай — я не люблю ждать. Князь вышел так же внезапно, как и вошёл. Телохранитель за ним — и дверь закрылась, и снова щёлкнул замок. Мизуки стояла посреди комнаты, глядя на закрытую дверь, и дышала. Глубоко. Часто. Как учил мастер Накамура. Только сейчас она поняла, что задержала дыхание, когда он был рядом. — Госпожа, — голос Аяме был тихим, почти шёпотом. — Вы как? Мизуки не ответила. Она подошла к зеркалу и посмотрела на себя. На кимоно с синими птицами. На гладко зачёсанные волосы. На глаза — сапфировые, живые, как он сказал. — Сколько у меня времени? — спросила она. — Около часа, госпожа. Мизуки кивнула. — Научите меня, — сказала она. — Как вести себя за столом. Что говорить. Чего не говорить. Научите меня выживать. Служанка посмотрела на неё долгим взглядом, потом медленно кивнула. — Хорошо, госпожа, — сказала она. — Я научу вас всему, что знаю сама. И они начали. Час пролетел как мгновение. Аяме рассказывала — о порядке блюд, о том, как обращаться к господину, о том, какие темы нельзя поднимать, какие имена нельзя произносить. О том, что улыбаться нужно, даже когда хочется плакать. О том, что смотреть в глаза можно, но недолго — чтобы не вызвать гнев. О том, что опускать взгляд можно, но не слишком низко — чтобы не показаться слабой. — Он не любит слабых, — сказала Аяме. — Он любит тех, кто сопротивляется. Но не слишком сильно. Ровно настолько, чтобы было интересно. Мизуки запоминала каждое слово, впитывая его как губка. Она не знала, пригодятся ли эти знания. Но она знала одно: она не сдастся. Не сегодня. Не завтра. Не тогда, когда Тэхён будет ломать её по кусочку, по пальцу, по вздоху. Она будет жить. Ради Рэн. Ради народа. Ради тех, кто остался там, в горах, и смотрит на небо, надеясь, что их Мизуки-сама вернётся. В дверь постучали — не как тогда, а вежливо, дважды. — Госпожа, — раздался голос молодой девушки, — господин ждёт вас к завтраку. Мизуки взяла себя в руки. Поправила ворот кимоно. Сделала глубокий вдох. — Иду, — сказала она. Она вышла в коридор и пошла туда, куда указывала служанка — по длинным галереям, мимо закрытых дверей, мимо слуг, которые кланялись ей, но смотрели с любопытством и сочувствием. Имена. Все они смотрели так, будто знали, что ждёт бедняжку в конце этого пути. Мизуки шла с прямой спиной и поднятой головой. Она не знала, что ждёт её в конце. Но она знала, что встретит это лицом к лицу, как подобает йольфу — как подобает той, кто должна стать наставницей. Даже если она никогда уже не вернётся в горы. Даже если птицы перестали шептаться над её головой. Она идёт. Мизуки идёт в клетку — и, быть может, именно там, на дне этой золотой бездны, она найдёт то, что спасёт её душу. Или потеряет её навсегда.