За небосклоном шепчутся птицы

Завтрак подавали в малой столовой — так объяснила Аяме по пути, шепча на ухо, пока Мизуки шла за служанкой по бесконечным коридорам. — Большая столовая для приёмов, — говорила Аяме, не отставая ни на шаг. — Туда приглашают гостей, важных людей, послов. Малая — для семьи и… — она запнулась, подбирая слово, — приближённых. Для игрушек, мысленно закончила Мизуки, но вслух ничего не сказала. Малая столовая оказалась не такой уж и малой. Просторная комната с высокими потолками, расписанными сценами охоты — люди с луками преследовали оленей, собаки рвали зайцев, соколы вонзали когти в голубей. Мизуки отвела взгляд. В горах они не охотились — они просили у леса, и лес давал им ровно столько, сколько было нужно. Ни больше, ни меньше. Стол был длинным, на два десятка персон, но накрыт только на двоих — у противоположных концов. Белая скатерть, фарфоровые тарелки с голубой каёмкой, серебряные приборы, которые слепили глаза своим блеском. В центре стола возвышалась ваза с цветами — теми же яркими, неестественными, что Мизуки видела в своей комнате. Тэхён уже сидел на месте — во главе стола, как и подобает хозяину. Он даже не поднялся, когда она вошла. Просто поднял взгляд от чашки с рисом и посмотрел на неё — лениво, с той же полуулыбкой, которая, казалось, никогда не сходила с его лица. — Иди сюда, — сказал он, кивнув на стул справа от себя. Не на противоположный конец — рядом. Так близко, что Мизуки могла бы дотянуться до него рукой. Если бы захотела. Она не захотела. Она подошла и села туда, куда велели, потому что Аяме предупреждала: не спорьте о месте. Это вопрос власти, а не удобства. Служанки в белых передниках бесшумно скользили вокруг, наполняя тарелки, разливая чай, поправляя салфетки. Они двигались так плавно, что Мизуки на мгновение показалось, будто она снова в горах, на водопаде, где девушки учились танцевать под звуки флейты. Но здесь не было музыки. Была только тишина — тяжёлая, вязкая, нарушаемая лишь звоном фарфора и шорохом шёлка. — Ты не ешь, — заметил Тэхён через несколько минут. Мизуки смотрела на тарелку. Рыба, запечённая с овощами, рис, приправленный чем-то оранжевым, маленькие пирожки, от которых исходил пар. Всё выглядело аппетитно — по крайней мере, для человека. Но Мизуки не была человеком. Её тело требовало другой пищи — той, что растёт в горах, той, что впитала в себя силу земли и свежесть горных ручьёв. Эта еда, щедро сдобренная специями, пахла чужой землёй, чужой жизнью, чужой смертью. — Я не голодна, — сказала она. Тэхён отложил палочки. Повернулся к ней всем телом, положив локоть на спинку её стула — не касаясь, но нависая, заполняя собой всё пространство вокруг. — Ты не ела со вчерашнего утра, — сказал он. Голос его был ровным, почти ласковым. — Ты должна быть голодна. Откуда он знал? Мизуки не спрашивала. Конечно, он знал — у него были слуги, которые докладывали о каждом её вздохе, о каждой слезинке, о каждом кусочке, который она положила в рот или не положила. — Я не привыкла к такой еде, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — У нас в горах другая пища. — У вас в горах, — медленно повторил Тэхён, и в голосе его проскользнуло что-то, от чего Мизуки захотелось сжаться в комок, — больше нет ничего. Ты теперь здесь. И будешь есть то, что дают. Он взял с её тарелки кусочек рыбы и поднёс к её губам. — Открой рот. Мизуки смотрела на рыбу. На его пальцы — длинные, изящные, с идеально остриженными ногтями. На бледную кожу, под которой виднелись синие нити вен. Князь был красив — она могла признать это сейчас, при дневном свете, без дождя и суеты битвы. Красив той опасной, хищной красотой, которая притягивает и отталкивает одновременно, заставляя забыть, что перед тобой — враг. — Я могу сама, — сказала она, пытаясь взять палочки. Тэхён не отдал рыбу. Он ждал, не убирая руки, не меняя выражения лица. — Я сказал: открой рот. Мизуки посмотрела ему в глаза. Лиловые, тёмные, бездонные. В них не было жестокости — только спокойная, абсолютная уверенность в том, что он имеет право приказывать, а она — подчиняться. Она открыла рот. Рыба оказалась сухой и пересоленной. Или, может быть, ей просто так казалось — из-за кома в горле, который мешал глотать. Мизуки прожевала и проглотила, чувствуя, как еда царапает горло, как она спускается в желудок тяжёлым, чужим комом. — Молодец, — сказал Тэхён и погладил её по голове — так же, как она сама гладила Рэн в тот день, который казался теперь такой далёкой, почти нереальной сказкой. — Видишь? Не так уж и сложно. Он взял следующий кусок. И следующий. И следующий. Он кормил её, как кормят птицу в клетке — терпеливо, настойчиво, не принимая отказа. Мизуки ела, потому что не могла не есть. Потому что каждый раз, когда она пыталась отвернуться, пальцы Тэхёна сжимали её подбородок и возвращали на место. Когда тарелка опустела, он удовлетворённо кивнул и откинулся на спинку стула. — Видишь? — повторил он. — Ты можешь быть послушной, если захочешь. Мизуки молчала. Она смотрела на пустую тарелку и думала о том, сколько ещё таких завтраков ей предстоит пережить. — Ты, наверное, злишься, — сказал Тэхён, беря чашку с чаем. — Думаешь, что я издеваюсь над тобой. Унижаю. — Он сделал глоток. — Но это не так. Я просто хочу, чтобы ты поняла: твоя жизнь теперь принадлежит мне. Всё, что ты делаешь, всё, что ты ешь, всё, что ты чувствуешь, — всё это моё. Чем быстрее ты это примешь, тем легче тебе будет. — Лёгкость не входит в мои планы, — тихо сказала Мизуки. Тэхён усмехнулся. — У тебя нет планов. Забудь о них. Отныне твой план — это я. Он поставил чашку, встал и подошёл к ней сзади, положив руки на спинку её стула. Мизуки почувствовала его дыхание на своей макушке — тёплое, ровное, такое близкое, что захотелось отодвинуться, но она заставила себя сидеть неподвижно. — Сегодня я занят, — сказал он. — Дела. Люди, которые хотят меня убить. Люди, которые хотят мне служить. Обычная суета. — Князь наклонился ниже, и его губы почти касались её уха. — Но вечером я приду к тебе. Жди. Он выпрямился и вышел из столовой, не оборачиваясь. Мизуки осталась сидеть за столом, глядя на грязные тарелки, на недопитый чай, на цветы в вазе, которые уже начинали увядать, — лепестки потемнели по краям, словно их обожгли огнём. Она не знала, что значит «я приду к тебе». Но тело знало. Тело дрожало мелкой, противной дрожью, которую нельзя было остановить, как нельзя было остановить дождь в тот день, когда начался этот кошмар. — Госпожа, — Аяме появилась в дверях, как тень, бесшумная и почти невидимая. — Я провожу вас в комнату. Мизуки встала. Ноги были ватными, и она на мгновение схватилась за стул, чтобы не упасть. — Аяме-сан, — спросила она, не глядя на служанку. — Когда он говорит «приду к тебе»… что это значит? Аяме молчала долго, так долго, что Мизуки уже решила — не ответит. Но потом служанка произнесла, почти беззвучно: — Это значит, госпожа, что вам нужно набраться сил. Насколько хватит. Они вернулись в комнату. Мизуки села на кровать, обхватив колени руками, и уставилась в окно — на решётку, на черепичные крыши, на серое небо, которое не меняло цвета с самого утра. — Аяме-сан, — позвала она. — Вы сказали, что другие девушки не оставались здесь дольше года. Что с ними случалось? Аяме замешкалась у двери, перебирая край передника. — Некоторые… — начала она и замолчала. — Некоторые умирали. Некоторые сходили с ума. Некоторых он… дарил. Своим приближённым. — Дарил? — Как вещи, госпожа. Как кукол. Мизуки закрыла глаза. — А те, кто сходил с ума… они ещё здесь? Аяме покачала головой. — Их убили, госпожа. Господин не терпит рядом с собой сломленных вещей. Мизуки открыла глаза и посмотрела на свои руки. На запястья, где вчера были верёвки, а сегодня — только красные полосы, которые начинали заживать. Йольфы заживали быстро — быстрее людей. Её тело уже почти не помнило боли от верёвок. Но другие раны — те, что внутри, — заживали медленно. Или не заживали вовсе. — Аяме-сан, — сказала она. — Оставьте меня. Я хочу побыть одна. Та поклонилась и вышла. Замок щёлкнул. Мизуки осталась одна в комнате с золотыми драконами на потолке и решёткой на окне. Она сидела так долго — час, два, три. Не двигалась, не ела, не пила. Просто смотрела в одну точку на стене, где стык обоев чуть расходился, открывая трещину в штукатурке. Маленькая трещина, почти незаметная. Если бы не освещение, можно было бы и не увидеть. Как я, подумала Мизуки. Была целой — и вдруг треснула. И никто не знает, когда рассыплюсь окончательно. День тянулся медленно. Служанки приносили обед — Мизуки не притронулась. Приносили полдник — она отвернулась к стене. Они уходили и возвращались, уносили нетронутые подносы и докладывали кому-то, кто ждал этих докладов. К вечеру Мизуки почувствовала, что замерзает. Не от холода — в комнате было тепло, горел камин, одеяла были мягкими и пушистыми. Она замерзала изнутри — там, где страх выстудил всё живое, оставив только пустоту и лёд. Она легла на кровать, накрылась одеялом с головой и закрыла глаза. Я сейчас не здесь, сказала Мизуки себе. Я в горах. Я сижу у водопада, и птицы шепчутся надо мной, и Рэн играет на арфе, и мастер Накамура улыбается, потому что у неё получается. Она повторяла это снова и снова, как молитву, как заклинание, как песню, которую пели ей в детстве, чтобы она не боялась темноты. Темнота всё равно пришла. Сначала Мизуки услышала шаги в коридоре — те самые, тяжёлые, медленные. Потом — скрежет ключа в замке. Потом — скрип открывающейся двери. Она не открыла глаза. Лежала неподвижно, притворяясь спящей, надеясь, что Тэхён уйдёт, если подумает, что она не может ответить. — Я знаю, что ты не спишь, — сказал он. Мизуки не пошевелилась. — Я ждал тебя весь день, — продолжил Тэхён, и его голос приближался — он шёл к кровати. — Думал о тебе. О том, какие у тебя глаза. О том, как ты будешь смотреть на меня, когда я… Он замолчал, и Мизуки услышала, как он садится на край кровати. Пружины прогнулись под его весом, и она чуть скатилась к нему — но удержалась, вцепившись в одеяло. — Не притворяйся, — сказал он тихо. — Это оскорбительно. Он сдёрнул одеяло. Мизуки открыла глаза. Тэхён сидел рядом, и в полумраке комнаты его лицо казалось высеченным из камня — таким же белым, таким же неподвижным. Только глаза горели — те самые лиловые огни, которые она увидела впервые у храма. — Ты боишься, — сказал он. Это был не вопрос. — Да, — ответила Мизуки. Она не видела смысла лгать. — Это правильно. — Он наклонился и убрал прядь волос с её лица — медленно, почти нежно. — Бойся. Бойся, потому что я могу сделать с тобой всё, что захочу. И никто — слышишь? — никто меня не остановит. Князь лег рядом — поверх одеяла, не раздеваясь, не прикасаясь, кроме той руки, которая всё ещё лежала на её щеке. Мизуки лежала, не дыша, чувствуя тепло его пальцев, его дыхание, его присутствие — тяжёлое, чужое, враждебное. — Сегодня я просто хочу посмотреть на тебя, — сказал он. — Посмотреть, как ты боишься. Как твоё сердце колотится. Как зрачки расширяются, когда я говорю с тобой. Он убрал руку и положил её себе под голову. — Завтра будет по-другому. Но сегодня — просто смотри в потолок и думай о том, как тебе повезло, что ты ещё жива. Мизуки смотрела в потолок. Золотые драконы скалили зубы, и в свете луны, пробивающемся сквозь занавеси, они казались живыми — они шевелились, дышали, ждали, когда она сорвётся и закричит. Она не закричала. Она лежала и считала трещины в штукатурке — одну, две, три, четыре. Считала до тех пор, пока за окном не забрезжил рассвет, а Тэхён, так и не уснувший, не поднялся с кровати и не вышел вон, не сказав ни слова. Когда дверь закрылась, Мизуки позволила себе выдохнуть. И заплакать. Тихо, беззвучно, как плачут, когда уже нет сил на крик.

***

Аяме пришла утром и нашла йольф в той же позе — лёжа на спине, глядя в потолок, с мокрыми от слёз щеками и пустыми глазами. — Госпожа, — прошептала служанка, опускаясь на колени у кровати, — он… он сделал что-то? Мизуки покачала головой. — Нет, — сказала она. — Он просто лежал рядом. И смотрел. Аяме перекрестилась — жест, которого Мизуки не понимала, но который говорил сам за себя. — Это только начало, госпожа, — сказала служанка. — Самое страшное — впереди. Мизуки закрыла глаза. — Я знаю, — прошептала она. — Я знаю. И она действительно знала. Потому что вчера, когда Тэхён кормил её с руки, она видела в его глазах не только жестокость. Она видела голод. Голод, который не насытить едой. Голод, который рано или поздно обратится на неё. И когда это случится, Мизуки будет готова. Настолько, насколько можно быть готовой к тому, что разрывает душу на части, оставляя после себя только пустоту и пепел.