За небосклоном шепчутся птицы

Свадьба Рэн была назначена на день летнего солнцестояния — самый длинный день в году, когда солнце задерживается на небе, словно не хочет уходить, и птицы поют до самой полуночи. Мизуки помогала невесте готовиться с самого утра. Они сидели в маленькой комнатке храма предков — той самой, где когда-то Нобуко говорила Мизуки о судьбе и любви. Теперь здесь готовили другую невесту — Рэн, которая выросла из той девочки с окровавленными пальцами в мудрую наставницу, самую мудрую из всех, кого знали йольфы за последние пять сотен лет. — Вы не волнуйтесь, Мизуки-сама, — сказала Рэн, глядя на свои руки, слегка дрожащие. — Всё будет хорошо. — Я не волнуюсь, — ответила та, поправляя край белого кимоно невесты. — Я счастлива. Она говорила правду. Спустя пять сотен лет после того, как её привезли в человеческий замок, спустя пять сотен лет после того, как она родила и похоронила сына, спустя пять сотен лет после того, как она научилась жить заново — она действительно была счастлива. Не той бурной, молодой радостью, которая заставляет сердце биться быстрее, а другой — тихой, глубокой, как горное озеро. Радостью от того, что она жива, что её народ жив, что птицы по-прежнему шепчутся на скалах, а водопад падает вниз, разбиваясь на тысячу брызг. — Вы помните свой свадебный день? — спросила Рэн и тут же прикусила язык, поняв, что спросила не то. Мизуки у него не было. Его никогда не было. Её украли, а не выдали замуж. Её взяли силой, а не попросили руки. — Простите, — прошептала Рэн. — Я не хотела… — Всё в порядке, — мягко сказала Мизуки. — Я не обижаюсь. Ты выросла, Рэн. Ты будешь хорошей женой. Она помолчала, расправляя складки кимоно. — У нас, йольфов, свадеб не было, когда я была молодой, — сказала она. — Мы просто… были вместе. Выбирали друг друга. И предки благословляли наш выбор. Она улыбнулась уголками губ. — Но твой жених — человек. Поэтому мы соблюдаем человеческие традиции. Пусть он чувствует себя как дома. Рэн кивнула. Её жених был хорошим человеком — сыном старейшины соседней деревни, который полюбил йольфскую девушку с золотистыми волосами и не побоялся прийти к её народу с честными намерениями. — Он хороший, — сказала Рэн, будто прочитав мысли Мизуки. — Он не такой, как… Она не договорила. Мизуки не стала её перебивать. Они обе знали, о ком речь. О том, кого уже не было в живых много веков. О том, чьё имя они больше не произносили вслух, но никогда не забывали.

***

Церемония прошла у водопада. Солнце стояло в зените, и брызги воды сверкали на свету, как тысячи маленьких бриллиантов. Птицы сидели на скалах — те самые, с длинными хвостами и острыми крыльями, — и смотрели на происходящее чёрными бусинками глаз. Рэн была прекрасна в белом кимоно, расшитом золотыми нитями. Её золотистые волосы, длинные и густые, струились по плечам, удерживаемые только тонкой лентой из шёлка. На голове — венок из горных цветов, тех самых, что растут только у водопада и цветут один день в году. Жених — молодой человек с каштановыми волосами и добрыми глазами — смотрел на неё так, будто видел божество. Когда церемония закончилась, гости разошлись — кто-то к столам, кто-то к музыке, кто-то к танцам. Мизуки и Рэн остались у водопада, сидя на камнях, как когда-то, много лет назад, когда Рэн была маленькой девочкой, а Мизуки — её учительницей. — Спасибо вам, — сказала Рэн, глядя на воду. — За всё. За то, что научили меня не сдаваться. За то, что вернулись. За то, что остались. — Не благодари меня, — ответила Мизуки. — Ты сама выбрала свой путь. Я только показала тебе дорогу. Они замолчали. Птицы шептались на скалах, и этот шёпот был таким знакомым, таким родным, что Мизуки иногда казалось — она никогда не уходила из этих мест. Что всё то, что случилось, было просто страшным сном. Но сон кончился. А шрамы остались. — Мизуки-сама, — Рэн нарушила тишину, и голос её был осторожным, почти робким. — Можно вас спросить? — Спрашивай. — Вы… вы никогда не хотели выйти замуж? За всё это время? Никто не привлекал вашего внимания? Мизуки замерла. Она смотрела на водопад, на птиц, на солнце, которое медленно клонилось к закату. — Нет, — сказала она. — Никто. — Почему? — Рэн повернулась к ней, и в её глазах было искреннее недоумение. — Вы так долго живёте. Вы так много пережили. Неужели вы не хотите… не хотите разделить свою жизнь с кем-то? Не бояться одиночества? Мизуки покачала головой. — Я не боюсь одиночества, — сказала она. — Одиночество — мой старый друг. Мы познакомились очень давно и с тех пор не расставались. Она помолчала. — И потом, — добавила Мизуки тише, — я не могу представить рядом с собой никого. Никого другого. Только… Она не договорила. — Только его? — спросила Рэн. — Того человека? Ким Тэхёна? Мизуки не ответила. Она повернула голову в сторону востока — туда, где когда-то лежала дорога к человеческим землям, туда, где стоял замок с решётками на окнах, туда, где жил человек, который сломал её и которого она так и не смогла забыть. — Странно, да? — сказала Мизуки. — Он разрушил мою жизнь. Он сделал со мной такое, чего нельзя простить. Он убил мою надежду, мою веру, мою любовь. А я… я всё равно смотрю в ту сторону и думаю о нём. Она посмотрела на свои руки — старые, но не постаревшие, руки, которые помнили его прикосновения спустя сотни лет. — Это не любовь, — сказала она. — И не ненависть. Это… привычка. Привычка помнить. Привычка чувствовать. Привычка знать, что где-то там, очень далеко, есть человек, который изменил твою жизнь навсегда. — Он давно умер, — тихо сказала Рэн. — Люди не живут так долго. — Знаю, — Мизуки кивнула. — Он умер… я даже не помню, сколько лет назад. Триста? Четыреста? Я перестала считать. Она убрала руки на колени. — Иногда мне кажется, что я чувствую его, — сказала она. — Не как живого. Как… память. Как ветер, который приносит запах дыма и сладости. Как тень, которая мелькает на краю зрения и исчезает, когда оборачиваешься. Она улыбнулась — грустно, но без боли. — Может быть, это наказание, — продолжила Мизуки. — За то, что я выжила. За то, что я осталась. За то, что я не могу забыть. — Мизуки-сама… — начала Рэн. — Не жалей меня, — перебила Мизуки. — Я не заслуживаю жалости. Я прожила долгую жизнь. Я видела, как растут дети моих учениц и внуки моих учениц. Я видела, как меняются горы, как реки меняют русла, как птицы учат новых птенцов шептаться за небосклоном. Она повернулась к Рэн. — Я счастлива, — сказала она. — По-своему. Тихим, спокойным счастьем, которое приходит только после долгой жизни. Я не хочу замуж. Я не хочу никого рядом. Я хочу только то, что у меня есть, — этот водопад, эти птицы, этот народ, который стал моей семьёй. Рэн смотрела на неё долгим взглядом, потом кивнула. — Я понимаю, — сказала она. — Наверное. — Ты поймёшь, когда проживёшь столько же, сколько я, — улыбнулась Мизуки. — А пока — иди к своему мужу. Он ждёт тебя. И не заставляй его ждать слишком долго — люди, в отличие от нас, не могут ждать вечность. Рэн рассмеялась, встала, поцеловала Мизуки в щёку и убежала. Мизуки осталась у водопада. Она сидела на камне, глядя на воду, и слушала птиц. Солнце садилось за горы, и небо окрашивалось в алый цвет — цвет крови, цвет заката, цвет кимоно, которое она носила в человеческом замке. Она смотрела в сторону востока — туда, где когда-то стоял замок с решётками на окнах, где когда-то жил человек, которого она не могла забыть. — Ты думаешь обо мне? — спросила Мизуки у ветра. — Там, где ты сейчас? Ты помнишь меня? Или смерть стёрла всё, как вода стирает иероглифы на песке? Ветер не ответил. Ветер не умеет отвечать. Но Мизуки показалось — или это просто игра воображения, — что какой-то далёкий, едва уловимый шёпот коснулся её уха. «Прощай, Мизуки. Будь счастлива». Она закрыла глаза и улыбнулась. — Прощай, Тэхён, — прошептала она. — И ты будь счастлив. Там, где ты теперь. Она открыла глаза и посмотрела на закат. За небосклоном шептались птицы — и в их шёпоте ей иногда слышалось что-то, похожее на человеческий голос. Она слушала и не плакала. Слёзы кончились много веков назад. Осталась только память — и тихое, спокойное счастье от того, что она ещё может помнить. Даже то, что приносит боль. Потому что боль — это тоже жизнь. А жизнь — это дар, который нельзя выбросить. Даже если он достался слишком дорогой ценой.