За небосклоном шепчутся птицы

Мизуки перестала считать время где-то на втором часе пути. Дождь давно кончился, но холод остался — он забрался под промокшую одежду, прилип к коже, проник в самые глубокие уголки тела, откуда не могли его выгнать ни мёрзнущие пальцы, ни судорожные вздохи. Она сидела на дне повозки, привалившись спиной к деревянным бортам, и смотрела в небо — серое, низкое, без единого просвета. Где-то там, за этими тучами, остались её горы. Её водопад. Её ученицы, которые, наверное, всё ещё плачут в храме, прижимаясь к перепуганным матерям. Рэн. Мысль о девочке ударила под дых, вышибая остатки воздуха из лёгких. Мизуки зажмурилась и прикусила губу до крови, только бы не застонать вслух. Она не хотела, чтобы они слышали её боль. Люди, сидящие вокруг на лошадях, переговаривающиеся низкими голосами и иногда бросающие на неё короткие взгляды — равнодушные, как на мешок с провизией. Она не доставит им удовольствия видеть её сломленной. Повозка тряслась на камнях, и каждый толчок отдавался в связанных за спиной руках тупой, ноющей болью. Верёвки въелись в запястья, и Мизуки чувствовала, как под ними набухают ссадины — мокрые, липкие. Она не пробовала освободиться. Зачем? Лес вокруг был полон его людей, и каждый из них с радостью прикончил бы её при первой попытке к бегству. Она видела это в их глазах — жажду крови, которую они едва сдерживали. Она слышала крики умирающих. Видела старого мастера, истекающего кровью на камнях. Она не хотела умирать. По крайней мере — не так. Не здесь, на грязной дороге, под копытами чужих лошадей. Время тянулось медленно. Горы остались позади — Мизуки поняла это, когда повозка выехала на ровную дорогу, и тряска стала меньше. Она подняла голову и увидела равнину — бескрайнюю, серую, унылую, поросшую чахлой травой. Ни одного деревца, ни одного ручья. Только ветер, гуляющий по степи, и низкое небо, которое давило на землю, сливаясь с ней на горизонте в одну тоскливую линию. Никогда прежде она не покидала гор. Никогда не видела этого серого, мёртвого простора. Там, дома, даже осенью всё было иным — золотым, багряным, живым. Здесь же краски словно выцвели, выгорели под безжалостным солнцем, которого она не замечала, пока ехала. Какое убогое место, подумала Мизуки. И они живут здесь добровольно. Всадник, ехавший рядом с повозкой, — тот, что был старше остальных, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, — покосился на неё и усмехнулся, будто прочитал мысли. — Нравится? — спросил он. Голос его был хриплым, как у человека, который много кричал. — Это ещё цветочки. Дальше будет веселее. Мизуки не ответила. Она отвернулась и снова уставилась в небо, делая вид, что не слышит. Всадник хмыкнул и больше не заговаривал с ней. Солнце клонилось к закату, когда вдали показались стены. Сначала Мизуки приняла их за край тучи — тёмные, неровные, протянувшиеся насколько хватало глаз. Но по мере приближения они становились всё чётче, всё массивнее, и наконец она разглядела: город. Человеческий город. Он был огромным. Намного больше их поселения — больше, чем она могла себе представить. Стены из тёмного камня вздымались вверх на высоту десятка йольфов, поставленных друг на друга, и на каждой из них Мизуки видела тёмные пятна — бойницы, откуда в случае опасности должны были выглядывать лучники. Ворота, окованные железом, были распахнуты, и через них втекали и вытекали люди — маленькие, суетливые, похожие издалека на муравьёв. Внутри города пахло так, как не пахло ничто из того, что знала Мизуки. Дымом. Жареным мясом. Нечистотами. Чем-то кислым, что щипало ноздри и заставляло глаза слезиться. Она задержала дыхание, но запах всё равно проникал внутрь, оседая на языке горьким привкусом. Люди на улицах оборачивались на повозку. Кто-то с любопытством, кто-то с опаской, кто-то — с откровенной ненавистью. Женщины прижимали к себе детей и шептали что-то, показывая пальцами на Мизуки. Мужчины хмурились и хватались за оружие, будто ожидали, что она сейчас выпрыгнет из повозки и начнёт их убивать. Глупцы, подумала Мизуки. Это вы пришли к нам. Это вы убили нас. А я даже не могу пошевелиться. Повозка свернула в узкий переулок, потом ещё в один, и вот уже перед ней выросло здание — не похожее на те, мимо которых они проезжали. Оно было выше, белее, с колоннами из гладкого полированного камня и широкими окнами, за которыми угадывались тяжёлые занавеси. Внутрь вели массивные двери из тёмного дерева, украшенные резьбой — люди в странных позах, животные, которых Мизуки никогда не видела, цветы с острыми, как мечи, лепестками. Здесь пахло иначе. Не так, как на улице. Здесь пахло деревом, воском и чем-то сладким — благовониями, которые йольфы использовали только в самых торжественных церемониях. Дворец, догадалась она. Он привёз меня во дворец. Её вытащили из повозки грубо, дёрнув за верёвки так, что Мизуки едва не упала лицом в грязь. Чьи-то руки подхватили её под локти и потащили вверх по ступеням, не давая ногам коснуться земли. Мизуки не сопротивлялась — она уже поняла, что это бесполезно. Она только вертела головой, стараясь запомнить каждую деталь, каждую дверь, каждый поворот, на случай если… если когда-нибудь… Она не закончила мысль. Потому что думать о побеге сейчас было так же глупо, как верить, что этот кошмар закончится, стоит только проснуться. Внутри дворец оказался ещё роскошнее, чем снаружи. Полы из полированного дерева блестели, отражая свет масляных ламп. Стены были завешаны шёлком — алым, как кровь, и таким гладким, что Мизуки захотелось прикоснуться к нему, провести пальцами по прохладной ткани, но её руки всё ещё были связаны. На столиках из чёрного лака стояли вазы с цветами — такими яркими, что они казались ненастоящими, словно вырезанными из цветной бумаги. И тишина. Здесь, внутри этих стен, не было слышно городского шума. Только мерное тиканье чего-то — она не знала, что это, у них в горах не было вещей, которые издавали бы такой ровный, механический звук. Мизуки завели в комнату и оставили одну. Комната была большой — больше её домика в поселении. В центре стояла кровать с балдахином из белого шёлка, застелённая такими мягкими одеялами, что Мизуки показалось — она утонет в них, стоит только лечь. У стены — резной шкаф из тёмного дерева, на полу — шкура какого-то зверя с длинной, пушистой шерстью. В углу — столик с зеркалом, и когда Мизуки увидела в нём своё отражение, она не узнала себя. Белое, бледное лицо. Растрёпанные белокурые волосы, слипшиеся от дождя и грязи. Глаза — огромные, тёмные, с красными прожилками на белках. Платье разорвано, на плече — синяк, оставленный грубой рукой того, кто тащил её из храма. Она выглядела как призрак. Как та гейша из храма предков, только живая и дышащая — и от этого ещё более жалкая. Мизуки медленно опустилась на пол, потому что ноги больше не держали. Привалилась спиной к стене, закрыла глаза и попыталась дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Мастер Накамура учил её так успокаиваться перед выступлениями, когда сердце колотилось так сильно, что пальцы не слушались. Спокойствие, думала она. Только спокойствие. Спокойствие не приходило. Неизвестно, сколько Мизуки просидела так — может, час, может, целую вечность. За окном стемнело, и комната погрузилась в полумрак, который разгоняла только одна масляная лампа у двери. Её тени плясали на стенах, и Мизуки смотрела на них, не моргая, пока глаза не начали слезиться. Дверь открылась без стука. Мизуки вздрогнула и вжалась в стену, но это была не главарь. В комнату вошла женщина — маленькая, сутулая, в тёмном простом платье и белом переднике. Её лицо было старым, изрезанным морщинами, как кора старого дерева, и глаза — выцветшие, серые, без блеска. Она держала в руках поднос с чем-то, что пахло горячей едой. Женщина остановилась на пороге, увидела Мизуки, сидящую на полу со связанными руками, и что-то дрогнуло в её лице. Жалость. Мизуки узнала это выражение — она часто видела его у своих учениц, когда те смотрели на птицу с подбитым крылом или на цветок, сломанный ветром. — Госпожа, — тихо сказала женщина, и голос её оказался таким же старым, как и лицо, — скрипучим, надтреснутым. — Вам нельзя на полу. Простудитесь. Она поставила поднос на столик и подошла к Мизуки. В её руках блеснул маленький нож — и Мизуки дёрнулась, но женщина только разрезала верёвки на её запястьях. Кровь хлынула к освобождённым рукам, и Мизуки зашипела от боли — непривычной, острой, почти невыносимой после долгого онемения. Она поднесла запястья к лицу и увидела глубокие красные полосы, в которые въелась верёвка. На некоторых местах кожа была стёрта до мяса. — Придёт лекарь, — сказала женщина, помогая ей подняться. — А пока… — она подвела Мизуки к кровати и усадила на край, подоткнув одеяло. — Поешьте. Силы нужны. Мизуки посмотрела на поднос. Тарелка с кашей, кусок хлеба, кружка воды. Самая простая еда — та, что едят в этом доме слуги, а не те, для кого предназначена эта комната. И всё же у неё заурчало в животе, потому что она не ела с самого утра, а сколько прошло времени с тех пор, как её вырвали из привычной жизни, она не знала. Она взяла хлеб, отломила маленький кусочек и положила в рот. Хлеб оказался чёрствым и пресным — не таким, как пекли в горах, с добавлением мёда и трав. Но она жевала его медленно, стараясь не думать о том, что никогда больше не попробует того хлеба, который пекла Асэми по утрам. — Как вас зовут? — спросила Мизуки, когда проглотила первый кусок. Женщина помедлила, словно решая, стоит ли отвечать. — Аяме, — сказала она наконец. — Я здесь прислуживаю. — Аяме-сан, — Мизуки посмотрела на неё. — Где я? И кто он? Аяме отвела взгляд. Её руки, лежащие на коленях, слегка дрожали — Мизуки заметила это, потому что привыкла замечать такие мелочи. — Вы в замке князя Кима, — тихо сказала она. — А тот, кто привёз вас… — Аяме замолчала, будто боялась произнести имя вслух. — Кто? — настаивала Мизуки. — Ким Тэхён, — прошептала Аяме. — Наш господин. Наместник этих земель. Мизуки запомнила имя. Ким Тэхён. Она повторила его про себя несколько раз, запечатлевая в памяти, как запечатлевают мелодию, которую нужно будет сыграть наизусть. — Чего он хочет от меня? — спросила она. — Зачем я ему? Аяме подняла на неё глаза — и в них была такая глубокая, такая древняя печаль, что Мизуки стало не по себе. — Я служу здесь сорок лет, — сказала женщина. — И за эти сорок лет он привозил сюда многих девушек. Разных. Красивых. Молодых. — Она помолчала. — Ни одна не осталась здесь дольше года. По спине Мизуки пробежал холодок. — Что с ними случалось? Аяме не ответила. Она встала, поправила передник и направилась к двери. — Ешьте, госпожа, — повторила она, не оборачиваясь. — И постарайтесь не злить его. Это единственный совет, который я могу вам дать. Дверь закрылась, и щёлкнул замок. Мизуки осталась одна. Она сидела на кровати, сжимая в руках остывшую кашу, которую так и не попробовала, и смотрела на решётку на окне. Она не заметила её сразу — в темноте металлические прутья сливались с тенями. Но теперь, приглядевшись, она увидела: толстые, кованые, с острыми наконечниками, впившимися в каменную стену. Золотая клетка, подумала Мизуки с горечью. Я всегда учила девочек, что клетка — это когда тебя держат против воли, но не причиняют боли. Я ошибалась. Клетка — это когда ты живёшь, но уже умерла. Она отставила поднос в сторону, легла на кровать, подтянула колени к груди и уставилась в потолок. Шёлк балдахина колыхался от её дыхания, и в полумраке Мизуки казалось, что это белые птицы машут крыльями над её головой, пытаясь улететь. Но небосклона над ней не было. Был только потолок — высокий, расписной, с золотыми драконами, которые скалили зубы и смотрели на неё немигающими глазами. Она закрыла глаза и попыталась вспомнить лица своих учениц, прежде чем снова заплакать. За дверью послышались шаги. Тяжёлые, медленные. Кто-то остановился прямо за дверью, и Мизуки почувствовала на себе чей-то взгляд — через дерево, через замок, через всё, что их разделяло. Она замерла, перестала дышать. Тишина длилась долго — так долго, что Мизуки начала думать, что ей это почудилось. Но потом шаги удалились, и она выдохнула с таким облегчением, какое не испытывала никогда в жизни. Тэхён стоял под её дверью. И не вошёл. Почему — она не знала. И не хотела знать. Потому что любая причина, которая могла заставить такого человека колебаться, была страшнее любого его действия. Мизуки свернулась в клубок, натянула одеяло до самого подбородка и закрыла глаза. Она не спала — она просто лежала в темноте, слушая стук собственного сердца, и ждала. Чего? Она и сама не знала. Утра? Смерти? Чуда? Наверное, всего понемногу. Но утро пришло слишком быстро. А чуда не случилось вовсе.