A Moment in Time

Глава 1: Девушка с седой прядью

Андреа Сакс впервые начала замечать, что с ней что-то не так, в начале 1940-х. Во-первых, все её друзья начали седеть, их кожа начала обвисать и покрываться морщинами, зрение теряло остроту, суставы болели после незначительных усилий. Андреа не страдала ни одной из этих проблем. Шли годы, и она приписывала свою неизменную внешность сочетанию здорового питания, частых физических упражнений, наследственности и удачи. Она почти начала верить в это сама, но со временем вопросы становились всё настойчивее. — Андреа? — однажды женщина остановила её в Центральном вокзале Цинциннати. Она была безупречно одета для поездки на поезде, но её стиль был зрелым, её завитые волосы редели, а на уже стареющем лице красовались очки «кошачий глаз». Андреа потребовалось несколько мгновений, чтобы узнать её. — Маргарет, здравствуйте, — сказала она, изображая улыбку. Маргарет была соседской девчонкой, и они практически выросли вместе. Она была всего на несколько лет старше Андреа, но здесь и сейчас выглядела так, будто могла быть её матерью. — Боже мой, ты ничуть не изменилась, — восторженно произнесла Маргарет, оглядывая её с ног до головы. — О, это очень мило с вашей стороны, — рассмеялась Андреа уклончиво, уже поворачиваясь к выходу. — Извините, мне правда пора. — Но ты-ты выглядишь как девчонка, — настаивала Маргарет. — Вам лучше остановиться, а то у меня голова закружится от такой лести. — улыбка Андреа стала шире и менее искренней. — Но, как это возможно? — Новый крем для лица из... Парижа, — сказала она, практически бегом направляясь к выходу. В 1948 году Андреа получила возможность устроиться на работу секретарём в центре Цинциннати, сразу же оставив свой пригородный образ жизни и переехав в большой город. Всего несколько недель спустя её планы рухнули, когда её остановили за незначительное нарушение правил дорожного движения. — Мэм, здесь сказано, что вы родились 30 июня 1910 года. — Верно. — Андреа очаровательно улыбнулась офицеру, державшему её водительское удостоверение. — Значит, вам... — офицер внимательно изучил ее подтянутое юное лицо. — Почти 40. — Да, — спокойно подтвердила Андреа. Офицер долго смотрел на неё. — Мэм, я оставлю это у себя. — он помахал удостоверением у неё перед лицом. — Когда зайдёте в участок забрать его, пожалуйста, принесите свидетельство о рождении. — С удовольствием, офицер. Завтра утром подойдёт? Андреа так и не пришла. В тот же день она собрала чемоданы и переехала обратно в свой маленький пригородный район. Там, в той самой библиотеке, где она провела столько часов в юности, читая свои вдохновляющие истории, теперь она проводила часы напролёт, погружаясь в каждую книгу, которую могла найти, по анатомии, биологии, медицине и физике, чтобы исследовать своё состояние. Ответ так и не пришёл. После года интенсивных занятий и усвоения знаний, после того, как она разглядывала и ощупывала себя в зеркале, ведя почти полное отсутствие внешней активности, Андреа была вынуждена признать тот факт, что её состоянию не существует абсолютно никакого научного объяснения. Однажды дождливой ночью 1949 года двое мужчин последовали за Андреа из библиотеки. Они были одеты в чёрные плащи поверх костюмов, и один из них окликнул её по имени сквозь шум дождя. Обернувшись, Андреа бросила один взгляд на их суровые лица и почувствовала, как сработал её инстинкт «бей или беги». — О, извините, вы обознались, — сказала она, надеясь, что это прозвучало достаточно вежливо, чтобы обмануть их и заставить оставить её в покое. Она ускорила шаг, удаляясь от них, капли дождя сильнее забарабанили по её зонтику, но мужчины не обманулись. — Мы из Федерального бюро расследований, мисс Сакс. Мы хотели бы задать вам несколько вопросов, если вы не возражаете. Дыхание участилось и вырывалось белыми облачками в холодный ночной воздух, Андреа снова обернулась. — Почему? Я-я ничего плохого не сделала. Я хорошая американка. Как вы смеете беспокоить меня одну ночью? — Ничего не поделаешь, мэм. У нас нет записи о вашем месте жительства, — сказал тот, кто вёл разговор, прежде чем присоединиться к своему напарнику, вторгаясь в её личное пространство. Не успела она опомниться, как Андреа схватили за обе руки. — Прошу сюда. Её затолкали на заднее сиденье чёрного Ford без объяснений и без всякой деликатности, она наблюдала, как размытый пейзаж быстро проносится мимо, скрытый дождём, пока машина мчалась по дороге. — Не о чем беспокоиться, мисс Сакс, — наконец подал голос агент с переднего сиденья. — Просто проведём несколько тестов. Андреа могла представить, что означали «несколько тестов». Она уже видела себя привязанной к столу в совершенно белой комнате, иглы вонзаются в вены, электроды прикреплены к голове. Она станет подопытным образцом не по своей вине, лишённой всех способностей своего мозга и качества жизни в погоне за ответом, который навсегда останется неуловимым. Машина прибыла на пустырь и остановилась. Там уже ждал самолёт, вокруг него стояли ещё несколько угрожающих мужчин в костюмах и плащах. Сердце Андреа колотилось со скоростью сто миль в минуту, и когда мужчины вышли из машины, она поняла, что это её единственный шанс. Однако именно тогда она обнаружила, что у задних дверей нет ручек. Тяжело дыша, она понимала, что время работает против неё. Нужно было думать быстро. И она подумала: развернувшись на месте, она потянула за спинку сиденья. Та скрипнула, но не поддалась, а снаружи один из агентов направлялся обратно к машине. Усилия Андреа стали более отчаянными, она дёргала до тех пор, пока не стёрла пальцы и не сломала ногти. И в последнюю минуту сиденье отделилось, открывая путь в багажник, в который она заползла, сбросив туфли, чтобы выбить его ногой. Босиком под дождём, слыша приближающиеся шаги, Андреа побежала. Она промокла до нитки, чулки рвались о безжалостный асфальт, ноги кровоточили, но она не остановилась, пока не добралась до дома. У неё не было времени на раскачку, она упаковала только самое необходимое. В последнюю минуту она также схватила свою свадебную фотографию. — Если кто-нибудь с вами свяжется, скажите им, что я уехала в отпуск в Европу и не вернулась, — сказала она в тёмной, безмолвной кухне, стараясь говорить тихо, несмотря на то, что в доме никого не было, кто мог бы её услышать. — В следующий раз, когда мы увидимся, у меня будет новое имя. — Дорогая, нет, — взмолилась её мать, накрывая её руку своей, испещрённой венами. — Мы будем продолжать говорить людям, что ты просто особенная. — Так должно быть, — прошептала Андреа. — Ты же знаешь, папа хотел бы для меня именно этого. Он хотел бы, чтобы я была свободна. И в Европу она действительно поехала. Андреа переедет в Лондон, где коротко подстрижёт свои каштановые волосы и перекрасится в блондинку, откажется от платьев с тонкой талией и широкими плечами в пользу цветочных принтов с широкими юбками и будет отзываться на имя Грейс Хардинг. Чтобы обеспечить свою свободу и безопасность, она поклялась постоянно двигаться, каждое десятилетие менять имя, место жительства и внешность и ни единой живой душе не говорить ни слова о своей участи. Она будет ассимилироваться в больших, густонаселённых городах, скрываясь на виду и не привлекая к себе внимания. Она будет тщательно изучать моду, жаргон и культуру каждой эпохи. Со временем это станет легче, но она никогда не забудет, почему она должна оглядываться, и что случится, если не будет этого делать. ПАРИЖ, 1969 ГОД Ду-ланг-ду-ланг-ду-ланг, Ду-ланг-ду-ланг... Он такой классный (Ду-ланг-ду-ланг-ду-ланг) Хотела б, чтоб он был моим (Ду-ланг-ду-ланг-ду-ланг) Тот красивый парень вон там (Ду-ланг-ду-ланг-ду-ланг) Тот, у кого волнистые волосы (Ду-ланг-ду-ланг-ду-ланг)... Картонные коробки покрывали деревянный пол маленькой квартиры на рю Сен-Жорж: узкой, мощеной улочке с трёх- и четырёхэтажными неоклассическими зданиями, в основном построенными в XIX веке и имеющими почти идентичную композицию. Коробки были подписаны по-разному: книги, одежда, кухонная утварь, постельное бельё, и на всех значилось одно и то же имя: Энди Кларк. Их хозяйка беззаботно двигалась в такт музыке, поэтому не заметила мужчину, стоящего в открытой двери и разглядывающего её покачивающуюся попку в облегающих клетчатых капри, пока он не произнёс: — Est-ce que ton corps bouge comme ça au lit aussi? Вздрогнув, Энди резко развернулась и увидела самодовольную улыбку на лице мужчины. — Je suis désolé, ma... mon français n'est pas très bon, — медленно сказала она, изображая свой лучший акцент. Улыбка мужчины стала снисходительной, и он ответил с сильным акцентом: — Я спросить, вы новый сосед? — О, oui, — ответила Энди, направляясь к граммофону, уже распакованному в углу того, что должно было стать гостиной. — Извините, музыка слишком громкая? Я не понимала, что кому-то мешаю. — Non, non, — отмахнулся мужчина, даже когда она остановила запись, — просто плохо. — Простите? — Энди подняла брови. — Американская музыка это... э-э-э, нормально, — определил он с преувеличенным жестом. — Французская лучше. — О, неужели? — Энди упёрла руку в бок, её улыбка оставалась невозмутимой. — Пфф, — он выдул воздух губами, как бы говоря: «Очевидно же!» — Серж Генсбур, Эдит Пиаф, Джонни Холлидей. Pas de comparaison. Я принесу вам их пластинки. — Меня вполне устраивает моя музыка, благодарю покорно, — небрежно отмахнулась Энди, пересекая комнату обратно к открытой коробке, которую разбирала до вторжения. — В следующий раз я закрою дверь. — Но тогда как я буду вас видеть? — мужчина оттолкнулся от дверного косяка и не спеша вошёл в квартиру с руками в карманах своих идеально сидящих брюк, будто он здесь хозяин. — Меня зовут Жюльен, кстати. А вас? — Не припоминаю, чтобы приглашала вас внутрь, — плавно ответила Энди, вложив в тон достаточно прохладцы, чтобы дать ему понять, что она не флиртует. — Может, стоило бы, — Жюльен приблизился. — Может, вам стоит уйти, — лицо Энди затвердело. — Даже без объятий? — он надул губы, и в следующее мгновение его рука оказалась на бедре Энди. Всё её тело напряглось, но она не потеряла самообладания. — Убери руку, — сказала она очень медленно и очень отчётливо, чтобы даже не носитель английского языка мог понять. Однако рука Жюльена осталась на месте. — Одно маленькое объятие, — настаивал он. — Я сказала... — Убери свою грёбаную руку, — услышали они оба со входа в квартиру. Энди сначала увидела только ствол пистолета, направленный в их сторону, прежде чем сообразила обратить внимание на того, кто его держал. — Или тебе и по-французски повторить? Для кого-то, кто наставил револьвер на её соседа, молодая женщина была очень сдержанной. Будь то маска или её истинная натура, она не теряла хладнокровия за своими ледяными голубыми глазами. Это было вторым, что заметила Энди: глубокими и пронзительными, и при лёгком наклоне головы свет из открытого окна делал их зелёными, словно оптическая иллюзия. В них легко было потеряться. Третьим, что она заметила, была широкая седая прядь на очень молодой голове каштановых волос. — Que fais-tu? Est-ce que tu vas me tirer dessus? Baisse ton arme, — затараторил Жюльен, слишком быстро для Энди, чтобы она могла полностью понять. Он убрал руку с её бедра, но не отошёл от её личного пространства. — Пока ты не уберёшься отсюда, нет — ответила девушка, которая, очевидно, понимала каждое слово. — Это не твоё дело, — презрительно бросил Жюльен. — Хочешь посмотреть, как я сделаю его своим? — она приподняла бровь и для убедительности взвела курок. — О, о, хорошо! — Жюльен поднял руки в знак капитуляции. — Хорошо, я ухожу. — Прямо сейчас, — потребовала она. — И если я когда-нибудь замечу, что ты даже взглянул в её сторону, я не задумываясь выстрелю, и прицелюсь туда, где больнее всего, — добавила она холодным, угрожающим тоном, опуская пистолет вровень с его промежностью. Побагровев от унижения, Жюльен наконец отошёл от Энди, бормоча: «Folle», протискиваясь между девушкой-загадкой и дверным косяком. Энди подождала, пока звук его шагов по коридору затих, а револьвер наконец опустился, чтобы сказать: — Спасибо. — Не за что, — сказала девушка. — Хотя советую тебе тоже завести одну из таких. — она приподняла всё ещё зажатый в руке пистолет. — Женщина, живущая одна в этом городе, не может быть слишком осторожной. — Я не любительница оружия, — ровно сказала Энди. — Как хочешь, — сказала девушка и повернулась, чтобы уйти. Энди крикнула ей вслед: — Ты американка? Когда девушка обернулась, уголок её губ был приподнят так, будто она услышала шутку, понятную лишь посвящённым. — Что меня выдало: акцент или пистолет? — не дожидаясь ответа на риторический вопрос, она прошла дальше в квартиру и в отличие от Жульена, который поступил так же самонадеянно, Энди не почувствовала необходимости защищаться. — Только что переехала в город? — Верно, — подтвердила Энди, приближаясь к ней, когда девушка с любопытством остановилась у коробки, подписанной «одежда», стоящей поверх другой. — Из Чикаго, — солгала она. — Я хотела выучить французский и решила, что это лучшее место для этого. Ты из какой части Штатов? — Неважно, — беззаботно ответила девушка, кладя револьвер на полуоткрытую коробку. — Важно лишь то, куда я направляюсь. — И куда же? — В Нью-Йорк, — ответила она с уверенностью человека, у которого уже был готов целый жизненный план. — Я стану лучшей в своей области. — В какой? — Мода, — сказала она, заглядывая в коробку, и тут же спросила: — Можно? Энди молча кивнула, оценивающе разглядывая девушку. Она была необычной: не старше двадцати, но в чём-то очень напоминала Энди её саму. Уверенность и выдержка, с которыми она держалась, были интригующими, заставляя её выделяться. Во-первых, в мире, который Энди успела узнать, женщинам не позволялось мечтать о великом, они должны были делать себя незаметными, в основном для того, чтобы мужчины в их жизни чувствовали себя великими. Эта девушка-загадка одним движением запястья заставила мужчину почувствовать себя песчинкой, и Энди поймала себя на том, что купается в её наэлектризованном присутствии. Энди была очень замкнутым человеком, у неё был секрет, который нужно было скрывать, и всё же она не моргнула глазом, когда эта незнакомка достала из коробки аккуратно сложенное платье и дала ему свободно повиснуть перед собой. Это было одно из любимых платьев Энди: глубокого винного цвета, скромный перед с открытой спиной, шёлковая ткань, изысканно ниспадающая складками на коротких рукавах и по длинной юбке, подчёркивая талию. От одного взгляда на него у Энди зазвенело в ушах. Савойский бальный зал был переполнен празднично одетыми гостями, когда Бенни Гудмен со своим оркестром вышел на сцену сыграть Sing, Sing, Sing, барабаны и трубы наполнили воздух радостью. Это была первая поездка Андреа в Нью-Йорк, и она обещала быть отличной. Она танцевала с друзьями, пила шампанское до беспамятства, даже позволила Роберту положить руку ей на задницу, когда они встречали 1937 год. — Красивое, — благоговейное наблюдение девушки резко вернуло Энди в настоящее. Её пальцы скользили по роскошной ткани, а глаза впитывали её. — Строчка, внимание к деталям... Это настоящая реликвия. Где ты его взяла? — О, это просто винтажная вещь, которую я подобрала на блошином рынке, — довольно гладко соврала Энди. — Изысканно, — выдохнула девушка, прежде чем осторожно положить платье обратно на коробку и вернуть взгляд к Энди. — Мне тоже нравится, что на тебе надето. Очень шикарно. Капри Энди были с высокой талией и заканчивались на пять дюймов выше щиколотки. Она сочетала их с салатовой, безрукавной блузой на пуговицах, достаточно длинной, чтобы перекрывать пояс брюк, и кожаными балетками. Её длинные каштановые волосы были обёрнуты банданой. Та, кто сделал комплимент, выглядела весьма модно сама в смелом узорчатом мини-платье с длинными рукавами глубокого зелёного цвета, который ещё больше подчёркивал её глаза. Это побудило Энди продолжить её предыдущее утверждение: — Ты работаешь в индустрии моды? — Я изучаю модный менеджмент и дизайн в Гер-Лавинь. В свободное время сама пробую шить. — Ты хорошо это делаешь? — Я потрясающая, — с готовностью ответила девушка, вызвав непроизвольную улыбку на лице Энди. — Что ж, — подвела итог она, хватая пистолет и снова поворачиваясь к двери, — Если тебе что-нибудь понадобится: стакан сахару или пуля — я прямо по коридору. Рассмеявшись, Энди сказала: — Было приятно познакомиться. — Мне тоже... — она окинула тело Энди взглядом с ног до головы. Энди поняла безмолвный вопрос. — Энди, — подсказала она. Затем, не успев подумать: — Сокращённо от Андреа. — Добро пожаловать в Париж, Андреа. — А ты? — Мириам. Мириам Принчек, — ответила девушка, прежде чем снова развернуться, длинные волосы с седой прядью взметнулись за плечо. ______________________________________________________________________________ Это были те же глаза. Андреа узнала бы их где угодно, в любом десятилетии. Теперь они обрамлялись более зрелым лицом, нежный макияж подчёркивал их темноту и мудрость за ними. Седые волосы распространились, словно лесной пожар, по всей остальной голове — теперь короткие, безупречно уложенные волосы, все белые, за исключением корней у ушей и на затылке. И был только один человек в мире, который произносил её имя таким образом. Как и всегда, Мириам Принчек выделялась из толпы. Андреа затаила дыхание, вглядываясь в прошлое. — Вообще-то... Элис, — едва выдавила она после тишины, которая, казалось, длилась целую вечность. Миранда Пристли продолжала смотреть из-за своего стола так, будто увидела привидение, весь доминирующий, властный огонь, что был всего мгновение назад, исчез в одночасье. А затем она очнулась. — Извините. Вы напомнили мне кое-кого другого. — она отвела взгляд, восстанавливая часть прежнего самообладания, но, бросив второй взгляд в глаза Андреа, беззащитное выражение вернулось на её лицо. Андреа сглотнула, пытаясь унять бешено бьющееся сердце. Каждый нерв в её теле, ведомый инстинктом выживания, работавшим уже полвека, приказывал ей бежать, однако её ноги приросли к земле. Дрожащим голосом она попыталась направить разговор в более безопасное русло: — Эм... Я недавно окончила Северо-Западный университет и... — Вы не родственница Андреа Сакс? — прервала её Миранда, прищурившись и вглядываясь в её лицо. Она произносила её имя не так, как это делали люди, не так, как задумывала её мать, когда держала на руках новорождённую дочь, — она никогда так не произносила. Миранда делала ударение на конец слова вместо начала, звуча как «Ан-ДРЭЙ-а», и с её губ это слетало так непринуждённо и элегантно, что мгновенно вызвало нежеланные слёзы на глазах Андреа. Подбородок задрожал, она выдавила улыбку сквозь ком в горле: — Это моя мать. Во второй раз за столько же минут Миранда выглядела совершенно ошеломлённой, краска отливала от её лица, пока она осознавала это откровение. Пытаясь говорить сквозь ком в горле, Андреа спросила: — Вы знали её? — всё время глядя на такое знакомое лицо, становящееся всё знакомее с каждой секундой, от чего сердце невыносимо сжималось в груди. — Я... — начала Миранда, но её голос стал хриплым, и даже в этом одном слоге слышалась неоспоримая дрожь. Прочистив горло, она отвела взгляд и попыталась снова: — Да, много лет назад. Как она? — спросила она нейтрально. — Она умерла, — мягко сказала Андреа, грудь готова была разорваться. — Шесть лет назад. — Увидев шокированное, потрясённое лицо Миранды, она добавила: — Рак. Миранда быстро взяла себя в руки, или, по крайней мере, сделала вид, но её лицо заметно побледнело, и она звучала совершенно искренне, когда сказала так же тихо: — Мне очень жаль это слышать. — Вы были близки? — осторожно спросила Андреа, но тут произошло нечто: что-то изменилось, и лицо Миранды мгновенно стало холодным. — Нет, — отрывисто ответила она, поджав губы и опустив глаза на журнал на столе. Прежде чем Андреа успела заметить перемену в ее настроении и тем более отреагировать на нее, Миранда пробормотала: — Это все. Ошеломлённая, Андреа потратила несколько мгновений, чтобы осмыслить ситуацию, и за это время лысый мужчина с шарфом Hermès, бывший здесь ранее, ворвался в комнату, разрушив их атмосферу и изменив всё вокруг. — Итак, я достал эксклюзив на Кавалли для Гвинет, но проблема в том, что с этим огромным перьевым головным убором она выглядит так, будто работает на главной сцене в «Золотом самородке», — сказал он, привлекая всё внимание Миранды. В нормальной ситуации Андреа не потерпела бы такого. Она бы высказала этой женщине всё, что думает, требуя элементарного уважения и приличий. Но это была не нормальная ситуация. Это было что угодно, только не нормально. Пятьдесят шесть лет Андреа убегала от своего прошлого, и теперь прошлое вернулось, чтобы преследовать её. Эмоции, подавляемые десятилетиями, всплыли на поверхность за считанные секунды, захлестнув её чувства и вызвав головокружение. Прежде всего, сработал знакомый инстинкт, служивший ей с холодной дождливой ночи 1949 года, приказывая бежать и не оглядываться. Передышка, которую предоставили лысый мужчина и безразличие Миранды, позволила ей так и поступить. — Спасибо за уделенное время, — смиренно сказала она, развернулась и вышла из кабинета. Рядом с Мирандой мужчина поднял голову. — Кто эта девушка и с какой планеты она свалилась? Андреа спустилась вниз, в переполненный вестибюль, сдала временный пропуск на стойке регистрации, когда услышала, как сквозь шум её окликают по новому имени: — Элис! — и, обернувшись, увидела, как Эмили пальцами подзывает её обратно, откуда она пришла. ______________________________________________________________________________ Пять замков-задвижек квартиры 6Б на Брум-стрит, 252 открылись снаружи один за другим, и Андреа вошла в тёмную пустую квартиру, каблуки цокали по паркетному полу. Повесив пальто и бросив сумку на столик в прихожей, она освободила ноги от туфель, потеряв четыре дюйма роста, и прошла дальше в дом, включая по пути свет. На её стенах не было фотографий, вместо них висели различные картины со всего мира. Среди них, а также на столах и полках, множество часов работали в идеальной синхронизации, показывая время. Где-то в последние несколько десятилетий она обнаружила влечение к ним, выработав привычку коллекционировать как новые, так и антикварные экземпляры. Её любимые висели в спальне, прямо над кроватью, и это была настоящая находка: она обнаружила их в антикварном магазине в Германии — это были маятниковые часы Junghans с настоящим золотом и деревянной резной фигурой орла наверху. Они были сделаны в год её рождения. После недавнего переезда в Нью-Йорк часы, возможно из-за тряски в дороге, перестали работать и зависли на отметке 8:15. При первой же возможности Андреа отнесет их в ближайший магазин, чтобы починить На кухне она налила стакан воды из-под крана, проходя мимо недавно обставленной гостиной по пути в коридор. Некоторые вещи она собрала за эти годы и привезла с собой. Другие нашла в комиссионных магазинах по всему городу. Андреа не одобряла только что появившийся стиль с его мёртвыми цветами и острыми углами. Её квартиры, куда бы она ни переезжала, были уютными и тёплыми, напоминая ей о доме, в котором она выросла, о доме, который делила с мужем, о временах, когда она чувствовала себя наиболее живой. В спальне она сделала глоток воды и поставила стакан на тумбочку рядом с единственной фотографией в круглой ржавой рамке, которую она держала на видном месте. На фотографии улыбались два лица: одно в костюме, с зачесанными набок черными волосами, другое — с сияющими глазами, в свадебном платье ее матери. В квартире было две спальни, но Андреа нужна была только одна. Вторую она превратила в просторную гардеробную, ряды и ряды одежды, обуви и аксессуаров покрывали стены по обе стороны комнаты, а в дальнем конце стоял туалетный столик. Часть стены между двумя комнатами была пробита, чтобы обеспечить прямой доступ изнутри спальни, и в гардеробной Андреа с особой тщательностью повесила свой дневной наряд, прежде чем переодеться в удобную одежду и сесть снимать макияж. Вернувшись в большую гостиную, она потянула за цепочку на деревянной настольной лампе, стоявшей у книжного шкафа от пола до потолка, который тянулся через всю комнату. Абажур загорелся мягким желтым светом, наполнив пространство теплой атмосферой. Андреа опустилась на пол у старого сундука, открыла оба замка и подняла крышку. Сундук содержал различные предметы из её прошлых жизней, слишком ценные или опасные, чтобы выставлять их напоказ. Там лежало её свидетельство о рождении, пожелтевшее и заплесневевшее, но подлинное. Там были старые письма, которыми она обменивалась с семьёй, друзьями и возлюбленными. Старые дневники. Подарки, полученные за эти годы. Несколько дипломов, выданных на разные имена. На дне сундука лежала шкатулка с её обручальным кольцом. Из стопки случайных фотографий, зажатых между обложкой и первой страницей альбома, первое чёрно-белое лицо, взглянувшее на неё в ответ, было лицом Джеймса: волосы аккуратно причёсаны, не то, что у нынешних мужчин, в руке свисает сигарета. Андреа улыбнулась, погладив выцветшую карточку кончиком пальца. Следующим был портрет её родителей, сделанный на той неделе, когда в район переехал фотограф, ходивший от двери к двери и предлагающий свои услуги за небольшую плату. Следующее фото было сделано в 60-х у ресторана в Риме, где Андреа, тогда Элизабет Райт, решила увековечить свой новенький Fiat. Фотография за фотографией напоминали Андреа о долгой жизни, которую она прожила, переезжая с места на место, узнавая что-то новое и встречая новых людей. Одним из таких людей был тот, кто смотрел на нее с фотографии, которую она искала. Отложив все остальные снимки, она сосредоточилась на том, что держала в руках. На заднем плане была улица перед парижским кафе, столики во внутреннем дворике в теплый день были заняты посетителями. Ее взгляд, как всегда, был пронзительным и устремленным на Андреа сквозь время. Лицо частично скрывал дым от сигареты, которую она держала двумя пальцами. Её длинные тёмные волосы оттеняла седая прядь.