Исповедь неполноценного кота

Урок литературы закончился двадцать минут назад, но Тэру всё ещё сидела за партой, не в силах пошевелиться. Она смотрела на доску, на исписанную ровными строгими буквами, и пыталась переварить то, что произошло. Сай Иматори говорила целый час — без остановки, без записей в тетради, без единой запинки. Она рассказывала о Дадзае, о Ёдзо Оба, о маске шута, о пустоте, о том, как страх быть отвергнутым заставляет человека притворяться тем, кем он не является. Тэру слушала, затаив дыхание. Ей казалось, что учительница читает не лекцию — она вскрывает чьи-то раны. Чьи-то очень знакомые раны. Она украдкой посмотрела на последнюю парту. Куросаки сидел на том же месте, где и весь урок. Не ушёл. Не пересел. Не закрыл глаза. Он сидел с каменным лицом и смотрел прямо перед собой, но Тэру видела — он слушает. Каждое слово. Каждую паузу. Каждое движение её мела. Когда прозвенел звонок, Куросаки встал первым. Не попрощался. Не посмотрел на учительницу. Просто вышел из класса, толкнув дверь плечом, и исчез в коридоре. Тэру хотела побежать за ним, спросить, всё ли в порядке, но не смогла. Ноги не слушались. Она сидела как приклеенная и смотрела на дверь, за которой скрылся Куросаки, чувствуя, как в груди разрастается странное, тяжёлое беспокойство. — Курэбаяси-сан, вы идёте? — голос Киёси вырвал её из оцепенения. Он стоял у двери с рюкзаком за спиной, поправлял очки и смотрел на неё с лёгкой тревогой. — Да, — Тэру встала, схватила сумку, чуть не уронила учебник. — Да, иду. Извините. Она вышла в коридор. Там было пусто — все разошлись по другим классам, в столовую, в спортзал. Только в конце коридора маячила знакомая фигура в серой рубашке. Куросаки шёл медленно, засунув руки в карманы, опустив голову. Он не обернулся. Тэру не стала его догонять. Что-то подсказывало ей, что сейчас не время. Рико Онидзука ждала её у выхода из школы. Она стояла, прислонившись к стене, и пила кофе из пластикового стаканчика. Увидев Тэру, улыбнулась — не своей обычной, пугающей улыбкой, а мягкой, почти заботливой. — Тэру-тян, можно тебя на минуту? — спросила Рико. Тэру кивнула. Она не знала, зачем психолог её позвала, но отказать не могла. Рико всегда была к ней добра — приносила конфеты, спрашивала, как дела, иногда подвозила до дома, если шёл дождь. Тэру знала, что Рико когда-то была близка с её братом, но никогда не спрашивала подробностей. Это было слишком больно. Они вышли на улицу. Октябрьское солнце светило тускло, без тепла. Ветер гнал по асфальту жёлтые листья, сухие, ломкие. Тэру поёжилась. Рико накинула ей на плечи свой кардиган — тёплый, шерстяной, пахнущий ванилью. — Как тебе новая учительница? — спросила Рико, не глядя на Тэру. Она смотрела куда-то вдаль, на крыши домов, на серое небо. Тэру задумалась. Вопрос был простым, но ответ на него — нет. Как ей новая учительница? Она не знала. Не могла сформулировать. С одной стороны, Сай Иматори была пугающей — холодной, безэмоциональной, опасной. Она вышвырнула Куросаки из класса. Одной рукой. Как куклу. Тэру никогда не видела, чтобы кто-то так обращался с Куросаки. Никто вообще с ним так не обращался. Он был неприкасаемым — не потому что его боялись, а потому что он сам держал всех на расстоянии. Но с другой стороны… Сай говорила такие вещи на уроке. Про маску. Про пустоту. Про то, как страшно быть непонятым. Тэру слушала и чувствовала, что учительница понимает. Понимает что-то очень важное. То, что Тэру сама не могла объяснить словами. — Не знаю, — честно ответила Тэру. — Она странная. — Странная, — повторила Рико, кивнув. — Да. Это мягко сказано. Она замолчала. Тэру ждала, что она скажет что-то ещё, но Рико просто стояла и смотрела вдаль. Ветер шевелил её волосы, длинные, тёмные, с проседью. Тэру вдруг заметила, что Рико выглядит уставшей. Под глазами — тени, которых раньше не было. Губы сжаты в тонкую линию. — Тэру-тян, — наконец сказала Рико. — Ты знаешь, что твой брат работал с Куросаки? Тэру замерла. Сердце пропустило удар. Грудная клетка сжалась, как будто кто-то туго стянул ремни. Соитиро. Её брат. Тот, кто умер три года назад. Тот, о ком она старалась не думать, потому что каждая мысль о нём причиняла боль — физическую, настоящую, как удар ножом. — Знала, — тихо сказала Тэру. — Но не подробности. — Я тоже не всё знаю, — Рико повернулась к ней. В её глазах Тэру увидела что-то, чего раньше не замечала. Печаль. Глубокую, давнюю, въевшуюся в кожу. — Но я знаю, что Куросаки не тот, кем кажется. И твоя новая учительница — тоже. Рико положила руку на плечо Тэру. Сжала. Не больно — ободряюще. — Будь осторожна, — сказала она. — И если что-то пойдёт не так — приходи ко мне. Хорошо? Тэру кивнула, хотя ничего не поняла. Рико улыбнулась, сняла кардиган с её плеч, надела сама, помахала рукой и ушла в сторону учительской. Тэру осталась стоять на школьном крыльце, глядя ей вслед, и чувствовала, как холод пробирается под рубашку, под свитер, под кожу. Будь осторожна, — повторила она про себя. — С чем? С кем? С учительницей? С Куросаки? Она не знала. Но тревога, которая поселилась в груди с самого утра, стала только сильнее. --- После уроков Тэру осталась в школе, хотя могла уйти домой. У неё не было кружков, не было дополнительных занятий. Просто ей не хотелось возвращаться в пустую квартиру, где пахло пылью и одиночеством. Она побродила по коридорам, заглянула в библиотеку — там было пусто, библиотекарша дремала за столом. Вышла в спортзал — старшеклассники играли в волейбол, мяч стучал о пол глухо, размеренно. Она уже собиралась уходить, когда услышала голоса. Тихие, приглушённые. Доносились из класса литературы — того самого, где сегодня был первый урок. Тэру остановилась у двери. Сердце забилось быстрее. Она знала, что подглядывать нехорошо. Но ноги не слушались. Она осталась стоять, затаив дыхание, и прислушалась. Голос был мужской. Низкий, с хрипотцой. Куросаки. — Ты издеваешься? — спрашивал он. Тон — злой, но не агрессивный. Скорее, растерянный. Как будто он не понимал, что происходит, и это его бесило больше всего. — Нет, — ответил другой голос. Женский. Ровный, холодный. Сай Иматори. Тэру прижалась к стене. Между дверью и косяком была щель — узкая, но достаточная, чтобы увидеть часть класса. Она заглянула. Сай сидела за учительским столом, разбирала какие-то бумаги. Куросаки стоял у окна, спиной к ней, скрестив руки на груди. Свет падал на его плечи, делая их шире, чем они были на самом деле. Напряжение в его фигуре читалось даже со спины — плечи сжаты, голова опущена, пальцы впиваются в предплечья. — Зачем ты пришла? — спросил Куросаки, не поворачиваясь. — Работать, — ответила Сай. Она даже не подняла головы от бумаг. — Не ври. Я видел твои глаза. Ты пришла не учить детей. Сай подняла голову. Посмотрела на Куросаки. Её лицо ничего не выражало — ни удивления, ни гнева, ни интереса. Только лёгкое, едва заметное любопытство. — А что ты видел в моих глазах, Куросаки-кун? — спросила она. Он повернулся. Тэру увидела его лицо — и чуть не ахнула. Оно было бледным, как у мертвеца. Глаза горели — не злостью, не яростью. Болью. Странной, знакомой болью, которую Тэру видела только в зеркале в годовщину смерти брата. — Пустоту, — сказал Куросаки. — Я видел пустоту. Такую же, как у меня. Сай смотрела на него несколько секунд. Потом опустила глаза обратно в бумаги. — У всех есть пустота, — сказала она. — Просто не все это признают. — Ты признаёшь? — Я — учитель литературы. Моя работа — говорить о том, о чём другие молчат. Куросаки усмехнулся. Горько, надрывно. Этот звук — не смех, скорее, кашель — заставил Тэру поёжиться. — Ты поэтому выбрала Дадзая? — спросил он. — Чтобы я сдох от воспоминаний? Сай не ответила. Она встала, подошла к нему. Встала близко — слишком близко. Тэру видела, как Куросаки напрягся, но не отступил. — Я выбрала Дадзая, — сказала Сай тихо, почти шёпотом, — потому что кто-то должен был напомнить тебе, что ты не единственный, кто носит маску. Она отвернулась и вернулась к столу. Куросаки остался стоять у окна. Свет падал на его лицо, делая тени глубже, резче. — Ты знаешь, кто я? — спросил он. — Ты — уборщик, который не убирает. Хакер, который не взламывает. Защитник, который боится защищать, — перечислила Сай, не глядя на него. — Я права? Куросаки молчал. Тэру видела, как его пальцы сжались в кулаки. Как желваки заходили ходуном. Как он пытается взять себя в руки — и не может. — Кто тебе сказал? — выдавил он. — Никто. Я просто смотрю. И вижу. Она подняла голову и посмотрела на него в упор. Тэру показалось, что в её глазах мелькнуло что-то человеческое. Живое. Но через секунду взгляд снова стал пустым — холодным, сканирующим, нечитаемым. — Будь осторожен, Куросаки-кун, — сказала Сай. — Не все маски можно носить вечно. Рано или поздно они трескаются. И тогда наружу выходит то, что ты прятал. Она взяла сумку, выключила свет и вышла из класса. Тэру едва успела отскочить от двери, прижаться к стене в коридоре. Сай прошла мимо — не взглянув на неё, как будто Тэру была пустым местом. Каблуки цокали по линолеуму: тук-тук-тук-тук. Звук затих в конце коридора. Тэру перевела дух. В груди колотилось сердце. Она знала, что не должна была подслушивать. Но она не могла уйти. Слова Сай застряли в голове, как заноза. «Не все маски можно носить вечно». Она посмотрела в щель. Куросаки всё ещё стоял у окна. Не двигался. Свет падал на его лицо, делая тени глубже, резче. Тэру показалось, что он сейчас заплачет. Но Куросаки не плакал. Он просто стоял и смотрел в темнеющее небо, за окном, за деревьями, за горизонтом. Тэру медленно отошла от двери. Прошла по коридору, спустилась по лестнице, вышла на улицу. Октябрьский ветер ударил в лицо, холодный, колючий. Она накинула капюшон, засунула руки в карманы и пошла домой. В голове шумело. Слова, обрывки фраз, образы. Сай Иматори. Куросаки. Пустота. Маска. Дадзай. Ёдзо Оба. Всё смешалось в один тяжёлый, вязкий ком, который не получалось проглотить. Что происходит? — думала Тэру. — Почему новая учительница так действует на Куросаки? Почему она вообще здесь? И при чём тут мой брат? Она остановилась посреди улицы, закрыла глаза, сделала глубокий вдох. Холодный воздух обжёг лёгкие, заставил глаза слезиться. Тэру постояла так несколько секунд — одна посреди пустой улицы, под серым небом, под холодным ветром. А потом пошла дальше. Было невыносимо, но надо было идти. --- На следующий день Тэру пришла в школу раньше обычного. Она хотела поговорить с Куросаки до уроков, спросить, что происходит, объяснить, что она волнуется. Но Куросаки нигде не было. Он не ночевал в сторожке, не мыл полы в коридоре, не сидел на крыльце с сигаретой. Его не было вообще. Тэру обошла всю школу: первый этаж, второй, третий. Заглянула в подвал, в котельную, в чердак. Нигде. Куросаки исчез. Она уже хотела идти в класс, когда заметила его на школьном дворе. Он стоял под деревом — старым, развесистым клёном, который рос здесь ещё до того, как построили школу. Куросаки смотрел на небо. В руке у него была сигарета, но он не курил — просто держал, наблюдая, как тлеет табак, как пепел падает на землю. Тэру подошла ближе. Остановилась в нескольких шагах, не решаясь заговорить. Куросаки не обернулся, но Тэру знала — он её заметил. Он всегда замечал всех. — Куросаки-кун, — позвала она тихо. — Что? — голос у него был хриплым, как будто он не спал всю ночь. — Вы в порядке? Он усмехнулся. Тэру не видела его лица — только спину, ссутуленные плечи, растрёпанные волосы. — Я всегда в порядке, — сказал он. — Это моя работа. Тэру не знала, что ответить. Она переминалась с ноги на ногу, теребила край рукава, смотрела на землю. Листья под ногами шуршали — жёлтые, красные, коричневые. Мёртвые. — Я слышала ваш вчерашний разговор, — выпалила она. Куросаки резко обернулся. Глаза широко раскрыты. В них — ярость, страх, удивление. Смесь всего сразу. — Ты подслушивала? — Не нарочно. Я проходила мимо и… — Не ври. Ты стояла под дверью и слушала. Я чувствовал твоё дыхание. Тэру покраснела. Ей стало стыдно. И страшно. — Простите, — прошептала она. — Я не хотела. Просто… — Просто что? — Просто я волнуюсь. За вас. За учительницу. За всё, что происходит. Куросаки смотрел на неё долго. Тэру выдержала его взгляд — не отступила, не отвела глаза. Внутри неё жила та же сила, которая позволяла ей учиться на стипендию, заботиться о себе, не сдаваться, когда было тяжело. — Ты слишком добрая, Тэру, — сказал он наконец. — Это плохо. В этом мире добрых убивают первыми. Он бросил сигарету в урну, засунул руки в карманы и пошёл к школе. Тэру осталась стоять под клёном, глядя ему вслед, и чувствовала, как по щеке скатывается слеза. Она не знала, почему плачет. Но внутри было пусто. Так пусто, как у Ёдзо Оба. Как у Куросаки. Как у Сай Иматори. Почему все вокруг такие сломанные? — подумала Тэру. — И почему я не могу им помочь? --- На втором уроке литературы Сай объявила новую тему. — Сегодня мы поговорим о символизме в японской литературе, — сказала она, ровно, без эмоций. — В частности, о понятии «пустота как пространство». Она повернулась к доске и начала писать. Мел скрипел размеренно, как вчера. Тэру смотрела на её спину — прямую, неподвижную, и думала о том, что эта женщина похожа на статую. Красивая, холодная, недосягаемая. — В японской эстетике есть понятие «ма», — продолжала Сай, не оборачиваясь. — Это пауза. Пустота. Промежуток между звуками, между движениями, между мыслями. В западной культуре пустоту боятся. Её заполняют шумом, действиями, словами. В японской — пустота священна. Именно в ней рождается смысл. Она повернулась к классу. Взгляд скользнул по лицам учеников, не задерживаясь. — Человек, который боится пустоты, заполняет её маской. Клоунадой. Грубостью. Он думает, что так его не увидят. Но на самом деле маска делает его ещё более заметным — для тех, кто умеет смотреть. Она замолчала. Посмотрела прямо на Куросаки. Тот сидел на последней парте, скрестив руки на груди, и смотрел в окно. Делал вид, что ему всё равно. Но Тэру видела, как напряглись его плечи. Как сжались челюсти. — Сегодня вы напишете эссе, — сказала Сай. — Тема свободная. О чём угодно. О себе, о мире, о пустоте. Я не буду оценивать — только читать. Хотите подпишитесь, хотите нет. Эссе сдадите в конце урока. Она раздала листы бумаги — белые, чистые, без линеек. Тэру взяла свой, положила перед собой. Ручка дрожала в пальцах. О чём писать? О себе? О пустоте? Она не знала. Она начала писать. Слова выходили сами собой, без усилий, без обдумывания. Она писала о брате. О дожде. О том, как боится мокрой погоды, потому что в тот день, когда Соитиро умер, шёл дождь. Ливень. Такой сильный, что вода заливалась в окна, и Тэру пришлось затыкать щели тряпками. Она сидела в пустой квартире, слушала, как стучит вода по крыше, и ждала. Ждала, когда брат вернётся. Он не вернулся. И никогда не вернётся. Слёзы капали на бумагу, размазывая чернила. Тэру вытирала их рукавом, но они не кончались. Она писала и плакала — тихо, чтобы никто не услышал. Киёси Хасэгава сидел на первой парте и писал что-то быстро, без остановки. Его лицо было сосредоточенным, почти злым. Тэру никогда не видела его таким. Обычно он был спокоен, вежлив, немного застенчив. Сейчас в его глазах горел странный огонь — не злой, но опасный. Как будто он писал не эссе, а обвинительное заключение. Рико зашла в класс под конец урока. С чашкой кофе, с папкой под мышкой. Увидела, что ученики пишут, и села на своё место у стены. Достала салфетку. И начала писать на ней — быстро, нервно, ломая кончик ручки. Сай ходила между рядами, заглядывая в листы. Не останавливалась, не комментировала. Просто смотрела. Тэру боялась, что учительница подойдёт к ней и увидит её слёзы, её мокрую бумагу, её дрожащие руки. Но Сай прошла мимо. Даже не взглянула. Куросаки не писал. Он сидел с листом бумаги перед собой, но не притронулся к ручке. Только смотрел на белую поверхность пустыми, уставшими глазами. Тэру видела, как его пальцы сжимают край парты, как он борется с собой — хочет писать, но не может. Или может, но боится. За пять минут до звонка Сай подошла к нему. — Вы не пишете, Куросаки-кун, — сказала она. — Мне не о чем писать. — Всегда есть о чём. Даже если это одна строчка. Она положила перед ним свою ручку — чёрную, дорогую, с золотым пером. Куросаки посмотрел на ручку, потом на Сай. Взял. Резко, с силой написал одно слово. Одно единственное слово. «Виновен». Сай взяла лист, прочитала. Не изменилась в лице. Забрала ручку, забрала лист, отошла к доске. — Виновен, — повторила она, глядя на Куросаки. — Интересное признание. Виновен в чём? Куросаки молчал. Класс замер. Тэру не дышала. — Если вы не скажете, — продолжила Сай, — я буду считать, что вы признались в том, что убили человека. Тишина стала ватной, тяжёлой. Тэру смотрела на Куросаки, и ей казалось, что она видит, как внутри него что-то рушится. Стена. Крепость. Маска. — А если так? — спросил он. Голос сорванный, хриплый. Сай смотрела на него долго. Очень долго. Потом разорвала лист пополам. — Тогда вы не готовы, — сказала она. — Когда будете готовы — напишете заново. Она бросила обрывки в мусорную корзину и вернулась к доске. Звонок прозвенел через минуту. Ученики выдохнули — кто-то вслух, кто-то про себя. Тэру сидела, прижимая к груди своё мокрое от слёз эссе, и смотрела, как Куросаки встаёт, как идёт к двери, как останавливается на пороге. Он повернулся. Посмотрел на Сай. Хотел что-то сказать — но не сказал. Вышел. Тэру осталась в классе одна. Даже Сай уже ушла — быстро, бесшумно, как тень. Только Рико сидела на своём стуле, перебирая салфетки. На одной из них было что-то написано. Рико прочитала, смяла салфетку и спрятала в карман. — Тэру-тян, — позвала она. — Ты как? — Не знаю, — честно ответила Тэру. — Иди домой. Отдохни. Завтра будет новый день. Тэру кивнула, собрала вещи и вышла. Коридор был пуст. Только в конце, у выхода, маячила знакомая фигура. Куросаки стоял, прислонившись к стене, и смотрел на свои руки. В одной из них был обрывок бумаги — половина его эссе, которую Сай порвала на глазах у всего класса. Тэру хотела подойти. Но не смогла. Что-то её остановило. Она вышла на улицу. Октябрьский ветер ударил в лицо. Холодно. Пусто. «Виновен», — крутилось в голове. — Виновен в чём? В смерти брата? В своей пустоте? В том, что не может спасти? Тэру закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. И пошла домой — одна, по пустой улице, под серым небом. Всё только начиналось.