Исповедь неполноценного кота

Звонок отзвенел ровно три минуты назад. Класс затих не потому, что ученики испугались новой учительницы. Они просто растерялись. Сай Иматори стояла у доски, не говоря ни слова, и просто смотрела на них. Она не представлялась повторно, не рассказывала о правилах поведения, не спрашивала, кто староста. Она стояла и ждала. Тэру Курэбаяси сидела на третьей парте у окна и не знала, куда деть глаза. Она пыталась смотреть на учительницу, но взгляд то и дело уходил в сторону — на доску, на которую ещё не написали тему, на мел, зажатый в бледных пальцах Сай, на её белые волосы, которые казались неестественно белыми в утреннем свете. Крашеные, — подумала Тэру. — Или нет? Она не могла определить. Волосы выглядели слишком здоровыми для крашеных, но слишком белыми для натуральных. Как снег в солнечный день. Как первый иней на траве. Тэру поёжилась. В классе было тепло, но от взгляда Сай Иматори веяло холодом. Не злым — пустым. Как из открытого окна в феврале. Киёси Хасэгава на первой парте сидел неподвижно, как статуя. Он смотрел на свои руки, сложенные на учебнике, и делал вид, что изучает обложку. На самом деле он слушал. Каждый звук. Каждый вздох. Каждый скрип мела, который Сай всё ещё держала в руке, но не использовала. Он знал, что она не начнёт урок, пока не закончится эта немая дуэль. Пока кто-то не сдастся. Пока напряжённая тишина не лопнет, как перетянутая струна. Кто-то на задних рядах кашлянул. Кто-то перешёптывался с соседом, но так тихо, что слов было не разобрать. Ластик упал на пол — звук показался оглушительным в этой неестественной тишине. Ученик, уронивший ластик, покраснел, быстро нагнулся, поднял и спрятал в пенал, как будто боялся, что учительница заметит. Хирата Юки, сидевшая в середине ряда, смотрела в окно. Она не хотела участвовать в этом. Она вообще не хотела сегодня быть в школе. Тот рисунок в тетради, мальчик без лица на крыше, застрял в голове и не выходил. Каждый раз, когда она закрывала глаза, она видела эту белую пустоту вместо лица. Кто это нарисовал? Зачем? Она уже пожалела, что открыла ту тетрадь. Может, надо было просто оставить их в покое. Может, не надо было никому говорить… Она украдкой посмотрела на учительский стол. Тетради исчезли. Сай убрала их в сумку. Чёрную, кожаную, без единого опознавательного знака. Хирата почему-то обрадовалась, что их не видно. Как будто вместе с ними исчезла и та тревога, которая сидела в груди с самого утра. Но это было обманчивое спокойствие. Она это чувствовала, но отгоняла мысль. На последней парте у окна Куросаки по-прежнему сидел с закрытыми глазами. Он не спал — Тэру видела, как его пальцы чуть заметно постукивают по крышке парты. Такт. Пауза. Такт. Пауза. Как секундная стрелка. Она знала эту привычку: Куросаки барабанил пальцами, когда злился. Или когда боялся. Или когда не мог решить, злиться ему или бояться. Сейчас он не мог решить. Прошло три минуты и двенадцать секунд с того момента, как Сай Иматори закончила свою короткую речь. Три минуты и двенадцать секунд тишины. Три минуты и двенадцать секунд, за которые класс успел покрыться холодным потом, а кто-то — Тэру видела — начал грызть колпачок ручки, что делал только в состоянии сильного стресса. — Итак, — наконец сказала Сай. Голос тихий, но каждый звук отдавался в углах класса, как камешек, брошенный в пустой колодец. — Тема сегодняшнего урока. Она повернулась к доске и начала писать. Мел скрипел размеренно, без спешки. Буквы выходили ровные, строгие, без завитушек. Почерк учительницы говорил о человеке, который привык, чтобы его слушали. Или о том, кто привык молчать. Тэру выдохнула. Тишина закончилась. Можно снова дышать. Она перевела взгляд на доску: «Исповедь неполноценного человека». Тэру знала эту книгу. Читала в прошлом году, когда проходили литературу двадцатого века. Помнила странное, тяжёлое чувство после прочтения — как будто внутри что-то сломалось, но не болит, а просто пусто. Она тогда долго сидела на кровати, смотрела в стену и не могла понять, почему ей так паршиво. Потом прочитала рецензии, эссе, статьи. Узнала, что такое «ватакуси-сёсэцу», что Дадзай писал эту повесть как исповедь, что через год после публикации он покончил с собой. Тэру поёжилась. Почему она выбрала именно это? Первый урок — и сразу такая тема? Она обернулась на Куросаки. Он открыл глаза. Смотрел на доску. Его лицо ничего не выражало, но пальцы перестали стучать. Киёси Хасэгава поднял голову. Он тоже читал эту книгу. Не для школы — для себя. Три года назад, когда всё случилось, он прочитал «Исповедь» за одну ночь. Не потому что хотел. Потому что не мог спать. Потому что чувствовал то же, что и Ёдзо Оба: пустоту, которая не заполняется ни едой, ни сном, ни разговорами. Только книга — как зеркало. Как будто кто-то залез к нему в голову и записал всё, что там нашёл. Он опустил глаза. Она выбрала эту тему не случайно, — подумал Киёси. — Она знает. Она всё знает. Или догадывается. Сай закончила писать. Повернулась к классу. Мел всё ещё был зажат в её пальцах. — Кто-нибудь читал Дадзая Осаму? — спросила она. Тишина. Никто не поднимал руки. Тэру хотела поднять — она читала, она могла ответить. Но что-то её остановило. Глаза Сай скользили по лицам учеников, не задерживаясь ни на ком дольше секунды. Тэру показалось, что если она поднимет руку, учительница посмотрит на неё. По-настоящему посмотрит. И увидит что-то, что Тэру сама в себе не видела. — Поднимите руки, если знаете, почему эта книга уничтожает читателя изнутри. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как мокрая простыня. Класс молчал. Даже Киёси, который знал ответ наизусть, не шевелился. Потому что ответ был слишком личным. Слишком правдивым. Слишком похожим на то, что он прятал за стёклами очков, за учебниками, за пятёрками в дневнике. — Неужели никто? — Сай не выглядела разочарованной. Скорее — ожидающей. Как будто она знала, что ответ прозвучит. Просто ждала правильного момента. Куросаки на последней парте усмехнулся. Тихо, почти беззвучно, но Тэру услышала. Она обернулась. Он смотрел не на учительницу — на доску. На тему. На крупные, строгие буквы. «Исповедь неполноценного человека». Он знал эту книгу. Знал. Потому что кто-то однажды дал ему её почитать. Сказал: «Прочти, Тасуку. Может, поймёшь, почему я такой». Это был Соитиро. За два месяца до смерти. Куросаки тогда прочитал за ночь, а потом не спал три дня. Не потому что боялся. Потому что не мог перестать думать. О Ёдзо Оба, о маске, о пустоте. О Соитиро, который смеялся, но в глазах у него была такая же пустота, как у героя Дадзая. Куросаки тогда ничего не сказал другу. Просто вернул книгу и сказал: «Бред какой-то». Соврал. Как всегда. — Ладно, — Сай вздохнула — едва заметно, почти неуловимо. — Вижу, придётся начинать с азов. Она повернулась к доске, чтобы писать дальше. И в этот момент Куросаки открыл рот. — Ещё одна, — сказал он тихо, почти себе под нос. Но так, что услышали все. Голос ленивый, тягучий, как жвачка, прилипшая к подошве. — Двадцать три года, волосы крашеные, зрачки реагируют нормально — не под наркотой. Литература… — он чуть заметно усмехнулся, отворачиваясь к окну. — Посмотрим, как быстро ты сбежишь. Класс замер. Тэру почувствовала, как кровь прилила к лицу. Зачем он это сказал? Зачем? Первый урок, новая учительница, а он… Она наклонилась к нему, насколько позволяла парта, и прошипела, стараясь, чтобы услышал только он: — Куросаки-кун! Не груби учителю с первой секунды! Куросаки не ответил. Даже не посмотрел на неё. Просто продолжал смотреть в окно, на пустой школьный двор, на голые ветки деревьев, на серое октябрьское небо. Тэру вздохнула, выпрямилась и быстро, торопливо поклонилась в сторону учительницы, чуть не стукнувшись лбом о парту. — Очень приятно, Иматори-сэнсэй! Извините его, он… он просто не выспался! Слова вылетели быстрее, чем она успела их обдумать. Тэру замерла, чувствуя, как горят щёки. Она ненавидела себя в такие моменты. Ненавидела, что всегда лезет не в своё дело. Что пытается всех помирить. Что не может просто сидеть тихо, как все нормальные люди. Сай посмотрела на неё. Без улыбки. Без благодарности. Просто констатировала факт. — Вы Курэбаяси? — спросила она. Тэру кивнула, не в силах вымолвить ни слова. — Сядьте. Тэру села. Руки дрожали. Она спрятала их под парту, сжала в кулаки. Почему она так на меня посмотрела? Что я сделала не так? Дверь в класс приоткрылась. В проёме появилась Рико Онидзука. Она зашла как ни в чём не бывало, с чашкой кофе в одной руке и папкой в другой. Села на стул у стены, который обычно стоял для приглашённых учителей, и устроилась поудобнее, как будто собиралась смотреть кино. — О-хо-хо, — мягко протянула Рико, улыбаясь той самой улыбкой, от которой у учеников мороз по коже. — Двадцать три года. А мы всё молодеем и молодеем. Сай-сан, вы случайно не знакома с директором? Или, может… — пауза. Рико кивнула в сторону Куросаки, который даже не шелохнулся. — …с нашим вонючим уборщиком? — Не втягивай меня в это, Онидзука, — лениво бросил Куросаки, не поворачивая головы. — Мне плевать. Но он всё-таки посмотрел на Сай. Коротко. Прямо в глаза. Всего на секунду, но Тэру заметила, как его взгляд изменился: в нём не было лени, не было насмешки. Только холодное, цепкое внимание. Как у хищника, который оценивает, насколько опасна добыча. — Литература, — сказал он, чеканя каждое слово. — Ладно. Не стой столбом — начинай урок, раз пришла. В классе стало тихо. Тихо настолько, что Тэру услышала, как у неё в ушах пульсирует кровь. Он не должен был этого говорить. Он не должен. Сейчас она разозлится, вызовет родителей, директора, Куросаки выгонят, и всё из-за меня, потому что я не смогла его остановить… Сай Иматори стояла у доски. Её лицо не изменилось. Ни один мускул не дрогнул. Она смотрела на Куросаки тем же пустым, сканирующим взглядом, каким окидывала класс в начале урока. Потом она опустила руку, достала кусочек мела — белый, острый, сколотый с одного края. Взвесила на ладони, как будто проверяла вес. — А уборщикам не место на уроках, — сказала она ровным голосом. — И не командуйте. Она подкинула мел в воздух. Кусочек перевернулся один раз, второй. И в следующую секунду — быстрее, чем кто-либо успел моргнуть — Сай оттолкнула его рукой. Не бросила. Оттолкнула. Ладонью. Как в настольном теннисе, когда отбивают мяч. Мел полетел прямо в Куросаки. Не в грудь. Не в плечо. В переносицу. В ту самую точку между глаз, от которой даже самый смелый человек инстинктивно закрывается руками. Куросаки не закрылся. Он даже не моргнул. Только чуть заметно дёрнул головой в последний момент — на миллиметр, не больше. Мел пронёсся в паре миллиметров от его переносицы, чиркнул по волосам и врезался в стену за спиной. С глухим стуком упал на пол. Покатился по линолеуму, описывая круги, и замер у плинтуса. Тишина стала абсолютной. Тэру замерла с открытым ртом. Она не дышала. Не моргала. Она смотрела на Куросаки, на его лицо, на то, как медленно, очень медленно, он поворачивает голову. Рико приподняла бровь. В её глазах — неподдельный интерес. Она опустила чашку с кофе на пол, чтобы не расплескать от неожиданности. Такого она ещё не видела, — читалось в её взгляде. — Эта новая учительница… она опасна. Куросаки повернул голову. Посмотрел на мел у плинтуса. Потом на Сай. Его глаза сузились до щёлочек. Зрачки стали маленькими, как булавочные головки. — …Мелом, — сказал он. Голос — ледяной, но в нём проскальзывала искра опасного веселья. — Ты. В меня. Кинула. Он отклеился от стены. Одно плавное движение, в котором чувствовалась сдерживаемая сила. Пружина, которая сжималась три года и вот-вот готова разжаться. Куросаки сделал шаг вперёд. Не спеша. Как хищник, которому некуда торопиться. Ещё шаг. Ещё. Тэру видела, как напряглись его плечи под тонкой тканью рубашки. Как сжались кулаки, спрятанные в карманах брюк. Как желваки заходили ходуном на скулах. — Во-первых, я здесь работаю, — сказал он, останавливаясь в метре от учительского стола. — Во-вторых… — он наклонил голову, разглядывая Сай с головы до ног, будто видел её впервые. — Кто ты такая, чтобы командовать мной? В классе никто не шевелился. Даже Киёси, который обычно сидел как статуя, сейчас казался живым по сравнению с остальными. Ученики замерли. Кто-то зажмурился, кто-то, наоборот, смотрел во все глаза, не в силах отвести взгляд. Рико с невозмутимым видом достала телефон. Навела камеру на учительский стол. — О-хо-хо… — прошептала она, улыбаясь той самой улыбкой. — Это будет лучший день за всю неделю. Тэру вскочила. Вся красная, как помидор, с глазами на мокром месте. Она не знала, что делать. Не знала, кого защищать. Не знала, как остановить этот кошмар. — Иматори-сэнсэй! — выпалила она. — Пожалуйста, не провоцируйте его! Он… он опасен! Он однажды взломал школьную систему, чтобы понизить оценки хулиганам, и… — Тэру, — сказал Куросаки, не поворачивая головы. — Закрой рот. Он стоял прямо перед учительским столом. Руки в карманах. Плечи расслаблены — но это была та расслабленность, которая бывает перед прыжком. Когда мускулы напряжены до предела, но внешне это никак не заметно. Куросаки смотрел сверху вниз на Сай. Голос стал тихим — таким тихим, от которого у Тэру побежали мурашки по спине. — Слушай сюда, литература. Я здесь не ради твоих стишков. Я здесь, потому что мне заплатили. Если хочешь играть в «кто главный» — проваливай в учительскую. Там тебе чай нальют и похвалят за инициативу. А на моём уроке… — пауза. Куросаки улыбнулся. Улыбка была кривой, злой. — На моём уроке ты никто. В классе стало холодно. Тэру показалось, что температура упала на несколько градусов. Она обхватила себя руками, хотя на ней был тёплый свитер. Сай Иматори слушала. Не перебивала. Не оправдывалась. Просто смотрела на Куросаки тем же пустым, сканирующим взглядом. А потом она сказала: — Дети, прямой пример, какими не надо быть. Куросаки не успел моргнуть. Она сделала шаг вперёд — один короткий шаг — и оказалась прямо перед ним. Ростом она была ниже, но это не имело значения. Потому что в следующую секунду её рука — тонкая, бледная, с длинными пальцами — схватила его за воротник. За шкирку, как котёнка. Куросаки дёрнулся, но не смог освободиться. Сила в её пальцах оказалась нечеловеческой. Или он просто растерялся — настолько, что забыл сопротивляться. — Что ты… — начал он. Не закончил. Сай развернулась, открыла ногой дверь и вышвырнула Куросаки в коридор. Одной рукой. Без видимых усилий. Как мешок с мусором. Дверь захлопнулась. Щёлкнул замок. — Продолжаем урок, — сказала Сай, отряхивая руки. Класс молчал. В коридоре раздался глухой удар — видимо, Куросаки впечатался спиной в противоположную стену. Тэру зажмурилась. Ей показалось, что сейчас начнётся самое страшное. Сейчас он выломает дверь. Сейчас он войдёт. Сейчас он убьёт её. Ничего не произошло. Дверная ручка дёрнулась — резко, с металлическим скрежетом. Но дверь была заперта. — Ты, — раздался голос из-за двери. Приглушённый, но от этого только злее. — Ты вообще кто такая?! Сай не ответила. Она подошла к доске и продолжила писать план урока, как будто ничего не случилось. Тэру сидела белая как мел. Её трясло. Она сжимала край парты так сильно, что костяшки побелели. Рико смотрела на дверь. Потом на Сай. Улыбка сползла с её лица. Она наклонилась к Тэру и прошептала: — Ребята, вы это видели? Она его вышвырнула. Одной рукой. Вышвырнула. Куросаки. — Онидзука-сан! — Тэру схватила её за рукав. — Он же сейчас дверь выломает! — Не выломает, — спокойно ответила Рико. Кивнула в сторону учительницы, которая ровными строгими буквами выводила тему урока. — У неё такие глаза… Я такие видела только у спецназа. Тэру посмотрела на Сай. Действительно, глаза у неё были странные. Не просто голубые — лазурные, как море в солнечный день. Но не тёплые. Холодные. Глубокие. И пустые. Абсолютно пустые, как у куклы. Сай повернулась к классу. Мел по-прежнему был зажат между пальцев. — Кто-нибудь читал Дадзая Осаму? — спросила она снова, как будто не было ни угроз, ни скандала, ни вышвырнутого в коридор уборщика. Класс молчал. Потому что никто не знал, что сейчас правильно. Бояться? Смеяться? Отвечать на вопрос? Смотреть на учительницу? Не смотреть? Дверь медленно, почти бесшумно приоткрылась. В щель просунулась голова Куросаки — растрёпанный, со злыми глазами. Но внутрь он не лез. Стоял на пороге, скрестив руки на груди. Слушал. Тихо, почти неслышно классу, он сказал, обращаясь только к Сай: — …Шумная ты. Наглый цветок. Сай не повернулась. Но уголок её губ чуть заметно дёрнулся. Тэру не поняла: это была усмешка? Или раздражение? — Брысь, кот дворовый, — шикнула она. Куросаки замер на пороге. Глаза сузились до щёлочек. В классе повисла тишина — такая, что слышно было, как скрипит мел в руке Сай. Она снова писала на доске. Её почерк был идеальным. Строгие буквы, ровные строки. Ни одного исправления. Как будто она не просто писала, а вырезала каждую букву скальпелем. Куросаки стоял в дверях и смотрел на неё. Он не ушёл. Он не мог уйти. Потому что что-то в этой женщине — в её пустых глазах, в её ровном голосе, в её странной силе — заставило его остаться. Не из страха. Из интереса. Из того самого голодного внимания, которое он не испытывал уже три года. Он сделал шаг в класс. Тэру ахнула. Киёси поднял голову. Рико поднесла телефон ближе. Куросаки прошёл к своему месту, сел на стул, развалился, закинул ногу на ногу. Смотрел на Сай. — Учи, — сказал он. — Я посмотрю. Интересно, насколько тебя хватит. Сай дописала тему. Повернулась. Она прошла мимо него — близко, слишком близко. Тэру видела, как Сай остановилась прямо рядом с его стулом. Как её туфля — чёрная, начищенная до блеска — аккуратно, почти невесомо встала на его ногу. И продавила. Куросаки дёрнулся. Но не издал ни звука. Только челюсть сжалась — желваки заходили ходуном. Глаза вспыхнули яростью — дикой, животной. Он смотрел на свою ногу под её туфлей, потом медленно поднял взгляд на её лицо. Смотрел долго — так, что Тэру стало страшно. Соседние ученики отворачивались, не выдерживая напряжения. — Ты сейчас пожалеешь, — сказал Куросаки тихо, почти ласково. От этого голоса у Тэру мурашки побежали по всему телу. Но он не дёргался. Сидел смирно — неестественно смирно. Только пальцы на столешнице чуть заметно постукивали. Тук-тук-тук. Нервный тик, который он не мог контролировать. Тэру смотрела на ногу Куросаки под туфлей учительницы, потом на его лицо, потом снова на ногу. Она побледнела так, что веснушки стали ярче. — Она… она наступила… на него… — прошептала Тэру с ужасом. Рико не отрывалась от телефона, но в голосе её звучало неприкрытое уважение. — Я её уважаю, — сказала она. — Серьёзно. Чисто по-женски. Сай стояла на ноге Куросаки и смотрела на класс. Её лицо ничего не выражало. Ни триумфа. Ни злорадства. Ничего. — Неужели никто не знает, почему эта книга уничтожает читателя изнутри? — повторила она. Тишина. Никто не поднимал руку. Даже отличники прятали глаза в парты. Потому что теперь все боялись. Боялись не Сай — боялись того, что она сделала с самым опасным человеком в школе. Боялись того, что она может сделать с ними. Наконец с задней парты раздался неуверенный голос. Мальчик — Киёси Хасэгава — поднял руку. Не потому, что хотел ответить. Потому что надо было разрядить обстановку. Потому что если сейчас никто не заговорит, то напряжение разорвёт класс на куски. — Эм… — сказал он. Голос чуть дрожал, но он старался говорить ровно. — Это… потому что Дадзай писал её… ну… не как роман? Он описывал свою жизнь и… — Киёси сглотнул. Сай смотрела прямо на него. — И депрессию. Человек там… распадается. Изнутри. Читатель это… чувствует. Сай всё ещё стояла на ноге Куросаки. Куросаки не двигался. Но взгляд у него был не просто злой — он стал задумчивым. Как будто он впервые видел учительницу литературы. Настоящую. — Интересно, — тихо сказал он, обращаясь к Сай. — А ты хоть сама её читала? Или только список школьной программы пролистала? Она продавила ногу сильнее в ответ. Куросаки стиснул зубы, но промолчал. — Ну вот, — сказала Сай, обращаясь к классу. — Хоть один ответ. И он неплох. Она убрала ногу с ноги Куросаки. Не потому, что испугалась. Просто потому, что сказала главное. Куросаки посмотрел на свою ногу. Потом на Сай. В его глазах смешались ярость, боль и что-то ещё — неуловимое. То, что он не мог назвать. Сай подошла к доске. Взяла новый кусок мела. — Итак, — сказала она. — «Исповедь „неполноценного“ человека» Осаму Дадзая производит на читателя эффект «уничтожения изнутри» не через внешние потрясения, а через предельно обнажённый, болезненный самоанализ героя — Ёдзо Оба. Она начала рассказывать. И Куросаки слушал. Слушал каждое слово. Он не знал почему. Не понимал, что с ним происходит. Но каждое её предложение — про пустоту, про маску, про невозможность быть как все — попадало прямо в цель. Прямо в то место, которое он прятал три года. Откуда она знает? — думал он. — Откуда она знает, что я чувствую? Он сжал кулаки под партой. Смотрел на неё — на её холодное, бесстрастное лицо — и чувствовал, как что-то внутри него трескается. Трещина. Маленькая. Тонкая, как волос. Но достаточно глубокая, чтобы через неё начала просачиваться правда. Та самая правда, которую он пытался похоронить вместе с Соитиро. Ты кто, — спросил он мысленно. — Откуда ты взялась? Словно услышав его, Сай повернулась и посмотрела прямо на него. — Ёдзо Оба носит маску, — сказала она. — Чтобы его не трогали. Чтобы никто не увидел, что внутри — пустота. Но маска прирастает к лицу. И однажды он понимает, что уже не может её снять. Даже когда остаётся один. Куросаки сглотнул. Пальцы перестали стучать. Он слушал. И боялся, что она не остановится. Но урок только начался. А до финала было ещё очень далеко.