Пока ты рядом. Attack on Titan AU

Эмили лежала на узкой деревянной койке в дешёвой ночлежке Троста, где за пару монет давали крышу над головой и право не объяснять, кто ты такой. Комната была тесной, с давящим низким потолком. Сквозь щели в раме тянуло гарью, навозом и кислым хлебом. Набитый соломой матрас проваливался до самых досок, но за эти недели неудобство стало нормой. Трост оказался подходящим укрытием. Шумный, грязный, переполненный беженцами после падения Марии. В городе, где каждый второй без дома и прошлого, ещё одна девушка ниоткуда не стоила чужого внимания. Хаос стал её лучшей маскировкой. Она не задерживалась нигде дольше необходимого. Не называла одно имя дважды. Не ходила одной дорогой. Это была не свобода, а инстинкт зверя, знающего: погоня не отстала. Питер Дорн не сделает из этого громкого дела. Сорванная сделка — дорогой повод для сплетен в тех гостиных, где он привык властвовать. Значит, искать будут тихо. Через людей, которые не задают вопросов и возвращают беглянок без свидетелей. Выбраться из столицы удалось только благодаря трещинам в системе: если заплатить нужному человеку и вовремя промолчать, можно было исчезнуть. Возница тогда не задал ни одного вопроса. Пересчитал деньги и кивнул на телегу: — Под брезент. До ворот — ни звука. Она легла между мешками, вдыхая пыль и запах старой соломы. У ворот Сины телега остановилась. Снаружи лениво переговаривались полицейские. Кто-то потянул край брезента, серый свет скользнул по рукаву Эмили. Она перестала дышать. Возница раздражённо бросил, что ездит здесь каждый день и не собирается терять поставку из-за чужой скуки. Зашуршали бумаги — или деньги. — Проезжай. Облегчение, наступившее тогда, оказалось недолгим. Теперь, глядя в растрескавшийся потолок ночлежки, она понимала: свобода — это не открытая дверь, а щель, которую в любой момент могут захлопнуть. Она могла двигаться дальше. Затеряться под Стеной Роза. Сменить имя, найти работу, стать невидимой. Но отец не привык проигрывать. Он умел ждать и бил именно тогда, когда начинаешь верить в безопасность. Где её точно не станут искать? Не в столице. Не там, где можно договориться. Эмили с силой впилась ногтями в ладони. Она не собиралась возвращаться в Митрас на правах вещи. Но и провести остаток жизни, вздрагивая от каждого стука, — тоже. Время на раздумья заканчивалось. Она натянула сапоги, набросила плащ и привычно спрятала волосы под капюшон. Хозяйка ночлежки даже не подняла головы от своего шитья — в Тросте умели не лезть в чужие дела. Улица встретила её грохотом повозок и хриплой руганью торговцев. Толпа несла её мимо измождённых лиц. Никто здесь не знал, чья она дочь, и не ждал, что она будет держать осанку. На рыночной площади она остановилась, наблюдая, как пара солдат Гарнизона лениво досматривает телеги. В их поблёкших от пыли лицах не было готовности отдать жизнь. Только глубокая скука людей, привыкших стоять на месте и ждать конца смены. Эмили поймала себя на том, что смотрит на них дольше, чем стоило. «Стоять на месте» — именно этого она боялась больше всего. Свернув в узкий переулок, где шум толпы стал глуше, она замедлила шаг. Стены домов здесь нависали близко друг к другу, давя на плечи. Тупик. Как в коридорах отцовского особняка. Если она останется в Тросте, это превратится в ту же самую клетку. Просто с другими декорациями. Она одёрнула себя и прибавила шаг. Сомнения сейчас были роскошью. Голоса донеслись из-за поворота раньше, чем она успела выйти из переулка. Она машинально притормозила. Вжалась плечом в шершавую кирпичную кладку и уставилась на выцветший обрывок объявления на стене, прислушалась. Двое парней стояли у глухой стены, прячась от ветра. Один — высокий, нескладный, в стоптанных сапогах не по размеру, теребил край ремня. Второй — пониже, с напряжёнными плечами, курил, передавая самокрутку обратно. — ...я тебе говорю, страшно, — сказал высокий. — Вот по-настоящему страшно. Не как когда мать ругалась. По-другому. Коренастый затянулся и отдал самокрутку. — Так все боятся, — сказал он. — Это не новость. — Я серьёзно. — И я серьёзно. Все боятся. Просто одни идут, другие нет. Высокий замолчал. Подержал самокрутку в пальцах, не затягиваясь. — А ты бы пошёл? Коренастый пожал плечами. — Не знаю. Может быть. Если бы не было выбора. — У меня нет выбора. — Тогда чего спрашиваешь. Они помолчали. Где-то у ворот склада громыхнула телега. Эмили не услышала ничего нового. Именно поэтому стало мерзко: ответ всё это время лежал перед ней, а она называла это осторожностью. Она развернулась и зашагала прочь из переулка. *** Здание пункта набора в Учебный корпус выделялось среди торговых лавок и жилых домов. Не высотой или изяществом, а тяжёлой, угрюмой строгостью. Потемневший от времени серый камень, массивные двойные двери, выцветший герб с перекрещенными мечами над входом. Никаких украшений. Никаких призывных лозунгов. Само здание говорило: здесь не спрашивают о твоих мотивах. Здесь спрашивают лишь о том, готов ли ты сдохнуть. Эмили остановилась на противоположной стороне улицы. У входа жалась небольшая группа молодых людей. Кто-то кутался в обноски, кто-то переминался в новой, явно купленной на последние деньги одежде. Кто-то нервно болтал, кто-то молчал, разглядывая камни под ногами. Ни в ком из них не было уверенности. В груди неприятно потянуло — это был даже не страх, а физическое осознание необратимости момента. После того как она переступит этот порог, дороги назад не будет. Ни к отцу. Ни к прежней жизни. Ни даже к трусливому бегству. Она поймала себя на мысли, что ждёт, когда её кто-нибудь окликнет. Что чья-то рука ляжет на плечо и скажет, что ещё не поздно уйти. Но улица была равнодушна. Где-то внутри здания раздался резкий, командный свисток. Звук распорол воздух, заставив нескольких подростков у входа вздрогнуть и инстинктивно вытянуться. Эмили глубоко вдохнула и шагнула вперёд, пока страх не успел придумать новый повод остаться. Камень под подошвами казался твёрдым, как само её решение. Обойдя переминающихся с ноги на ногу парней, она встала в конец очереди, не оглядываясь. Прошлое, статус, фамилия — всё это осталось по ту сторону улицы. Когда подошла её очередь, Эмили подняла взгляд на тяжёлые створки и с силой толкнула их. Внутри стоял гул голосов, пахло потом, пылью и дешёвым табаком. Очередь новобранцев тянулась вдоль обшарпанной стены. За грубым столом сидел офицер лет сорока — сухой, жилистый, с короткой армейской стрижкой и цепким, проницательным прищуром. Он работал механически: задавал вопросы, черкал что-то в бумагах, почти не отрываясь от них. Когда Эмили подошла к столу, он привычно вскинул голову — и замер. Перо застыло над бумагой. Он неспешно оглядел её с ног до головы, отмечая прямую осанку, чистые гладкие руки и тонкие черты лица, которые не спрячешь ни под каким капюшоном. — Имя. — Эмили Блэк. — Возраст? — Семнадцать. Он снова посмотрел на неё, теперь уже сощурившись. Семнадцать лет — поздновато для кадета. После падения Марии армия, конечно, брала всех, кто мог держать клинок, но её вид явно выбивался из общей массы осиротевших оборванцев. — Забавно, — хмыкнул он, откидываясь на спинку стула и поигрывая пером. — Ты уверена, что дверью не ошиблась? Девицы вроде тебя обычно метят в места потеплее. Или надеются удачно выскочить замуж за офицера из Гарнизона. Эмили даже не моргнула. — Уверена. Вербовщик усмехнулся одними губами. — Учебный корпус — это не пансион благородных девиц. Это три года ада. Хочешь в Военную полицию — войди в десятку. Не войдёшь — пойдёшь туда, куда пошлют. Кто-то из парней в очереди позади неё тихо прыснул. — Слабая. Хрупкая. Такие, как ты, обычно даже до выпуска не доживают. Ломаются на первых месяцах — от марш-бросков, от страха, от вида первой крови. Ногти впились в ладони, спрятанные в складках плаща. Эмили заставила себя дышать спокойно. — Внешность не решает. — Ошибаешься. Ещё как решает. На поле боя некому любоваться твоей красивой осанкой и чистым личиком. Там нужны мышцы, звериная реакция и холодная голова. Он упёрся локтями в стол, глядя на неё снизу вверх. — Скажи честно. Ты правда думаешь, что из тебя выйдет солдат? Она ответила не сразу. Перед глазами на секунду вспыхнули воспоминания: ледяной голос отца, самодовольная улыбка брата, закрытая дверь комнаты. — Я знаю, что не выгляжу как боец, — сказала Эмили чётко. — Но я уже выбрала. И обратно мне нельзя. Офицер замолчал. Усмешка стёрлась с его губ. Он не улыбнулся, но что-то в его позе стало напряжённее и внимательнее. — Ладно. Раз решила доказывать — доказывай. Но скидок не будет. Перо заскрипело по плотной бумаге. Он вписал её имя в журнал и отодвинул лист в сторону. — Проходи. Эмили шагнула вглубь коридора. Полумрак пах оружейным маслом. Она остановилась, прижав ладонь к каменной стене. Камень был холодным, неровным, реальным. Эта жёсткая фактура дала ей почувствовать то, чего не передавали мысли: она впервые сделала то, чего никто за неё не отменит.