Время.

Свет. Резкий, белый, режущий глаза. И звук — скрежет металла, будто реальность ломалась на части. Потом тишина. А уже после неё пришло ощущение: он жив. *** Больничная палата встретила Лололошку белым светом. Он чертыхнулся — хрипло, с непривычки, и этот звук привлёк внимание молодой медсестры, которая возилась с прикроватной тумбочкой. Она обернулась, и Лололошка поймал её удивлённый взгляд. — Ты очнулся, — сказала она тихо, будто не веря себе. Он хотел ответить, но вместо этого просто моргнул несколько раз, привыкая к освещению. Голова гудела, но это было терпимо. — Трое суток, — продолжила медсестра, подходя ближе. — Вас без сознания привезли. Никто не думал, что вы так быстро придёте в себя после мотоциклетной аварии. Лололошка приподнялся на локтях — получилось не сразу, но получилось. Она не стала его останавливать, только пододвинула вторую подушку. — Быстро, говоришь, — он усмехнулся уголком губ. — А мне показалось — целая жизнь. Она отвела взгляд, взяла со столица градусник и протянула ему. — Вам повезло, — сказала она, когда он сунул градусник под мышку. — Знаю, — ответил Лололошка и посмотрел в окно. За ним был обычный серый день. И от этого почему-то стало спокойно. — Я позову вашего брата, — произнесла она и вышла из палаты. Лололошка даже не успел ничего ответить — только пару раз удивлённо моргнул вслед закрывшейся двери. «У меня есть брат?» Мысль повисла в голове тяжёлой, неуклюжей, как неподъёмный груз. Он попытался потянуть за ниточку в голове — кто? как зовут? лицо? — но вместо воспоминаний нашёл только пустоту. Белый шум. Словно кто-то взял ластик и стёр целый кусок жизни. Лололошка выдохнул и откинулся на подушку. Потолок был ровным, скучным, больничным. Сбоку тикала капельница. Через несколько минут дверь открылась. На пороге стоял мужчина в белом халате, но не таком, как у медсестры — более дорогом, сшитом на заказ. Тёмные волосы зачёсаны назад, лицо острое, усталое и в то же время напряжённое. Он смотрел на Лололошку так, будто проверял правду ли ему сказала медсестра. — Очнулся, — сказал он вместо приветствия. Лололошка посмотрел на него. Ничего. Ни проблеска узнавания. Чужое лицо, чужие глаза — хотя в них было что-то смутно знакомое, как отражение в мутной воде. — Ты мой брат? — спросил Лололошка прямо. Мужчина замер на полшага от кровати. Секунду он молчал, и в этой тишине что-то дрогнуло в его лице — может быть, боль, может быть, злость. А может, и то и другое. — Джон, — ответил он коротко. — Джон Дейви Харрис. И да. Твой брат-близнец. Тебя зовут Лололошка. Он говорил так, будто представлялся на совещании. Но руки, которые он спрятал в карманы халата, чуть заметно дрожали. — Я тебя не помню, — признался Лололошка, неловко осматривая врача. Джон отвернулся к окну, а рукой которую он вытащил из кармана халата, он пригладил волосы. — Знаю, — сказал он после паузы. — Молли мне рассказала. Амнезия, высокий риск безвозвратной потери памяти. Он повернулся обратно, и в его глазах теперь стояла холодная, колючая решимость. — Но я тебя вытащил один раз. Вытащу и второй. Даже если придётся собрать твою дурацкую голову по кускам. Лололошка усмехнулся — неожиданно для самого себя, и прикрыл глаза, откинув голову назад. Джон помолчал, потом добавил тише, почти нехотя: — Рад, что ты живой, идиот. Лололошка хотел сказать что-то в ответ, но не нашёл слов. Вместо этого он просто кивнул и снова открыл глаза, посмотрев в окно. Серый день за стеклом казался ему сейчас самым понятным, что было в этой комнате.

***

— У тебя дрянной характер, мне правда надо жить с тобой? У нас родителей что ли нет? Лололошка рассматривал себя в зеркале — бледное лицо, синяки под глазами, чужое отражение. Он поправлял шарф, который Джон принёс с собой и сунул ему в руки со словами: «Ты с ним никогда не расставался. Не теряй». Шарф оказался мягким, тёплым, в голубую и чёрную клетку. Лололошка потянул за край — и на секунду показалось, что пальцы вспомнили что-то. Но голова осталась пустой. Джон стоял у окна, скрестив руки на груди. — Родителей нет, — сказал он ровно. — Погибли, когда нам было двенадцать. Автомобильная авария. Лолошка замер. Сказано это было сухо, без лишних подробностей, но от этих слов стало зябко, хотя в палате было тепло. — И как мы выжили? — спросил он тихо. — Как обычно и выживают в таких ситуациях. — Джон чуть повернул голову. — Ты ныл, я всё решал. Он помолчал, потом добавил: — И да, тебе придётся жить со мной. Потому что больше не с кем. И потому что я не оставлю тебя одного с твоей дырявой головой. Лололошка отвернулся от зеркала. Шарф он так и не снял — держась за него, как за последнию нить. — Восемнадцать лет, — вздохнул он. — Ни родителей, ни памяти, только брат-грубиян. Отличный набор, я в восторге. — Жаловаться будешь потом, — сказал Джон, и в его голосе впервые проскользнуло что-то мягкое, почти незаметное. — Давай сначала выпишемся. Он кивнул на дверь. — Молли принесёт обед. Попробуй съесть хоть что-то. Ты весишь меньше, чем мой набор инструментов. Лололошка хотел огрызнуться, но вместо этого просто провёл пальцами по шарфу и кивнул. — Ладно, брат. Джон усмехнулся — сухо, уголком рта, и вышел в коридор. — Жду тебя на первом этаже.